Василий Березин и «Театр, который закрывается»

актёр, режиссёр

«Расколотить и начать заново»

«Открылся новый театр. Скоро закроется. Спешите попасть». Так Вася Березин — недавний выпускник мастерской Крымова-Каменьковича, актёр, режиссёр и хип-хоп исполнитель — сообщает миру через Facebook о создании своего театра в заброшенном доме на площади Революции. Мы поспешили. Двор-колодец с совершенно питерским воздухом. Сломана и откинута от второго этажа лестница. Заколочена дверь. Та самая, на которой красуется рукописное «ТЕАТР». Лучший момент для знакомства с «театром, который закрывается» — это его закрытие.

 

Вася, как ты здесь оказался? Написано — «Проход воспрещён»...

Ты видела? Я — нет. Я не воспринимаю всерьёз такие вещи. Проход воспрещён и сразу интересно: а что там? Об этом пространстве я знал ещё зимой, мне его товарищ показал. С другой стороны есть вход через люк по подземному городу. Мы бродили по таким заброшенным местам — их очень много в Москве — и вышли в эти здания. Я не знаю, кому это принадлежит. Может быть, казначейству, а может быть, это какая-то биржевая история. 14 мая мы сыграли здесь премьеру и были уверены, что это ничьё. Оказывается, — чьё-то, раз сюда наведываются с проверками и заколачивают двери. Но это же не проблема — расколотить и начать заново...

(Вася стремительно ходит по квадрату двора, заросшего травой, и явно не хочет отвлекаться на разговор)

Мне очень не нравится, что они вот так закрыли. Надо что-то сделать! Мы можем забраться через люк... но сейчас нет товарища, который знает все подземные ходы.

(Проходит ещё пять минут. Ходим за Васей во все подвалы, проёмы, двери заброшенного двора. Всё заколочено. Мы перестаём участвовать в броуновском движении и остаёмся ждать. Вася снова уходит за ворота. Возвращается. Бейсболка в пыли)

Я понимаю, что похож на городского сумасшедшего, но это не так. Я просто иду к своей цели.

(Вася выламывает заколоченное фанерой окно первого этажа в здании по соседству от его «Театра»)

 

 

О, вот тут мы будем играть в следующий раз, помещение я уже нашёл. Теперь нам нужен ещё какой-нибудь реквизит...

(И он идёт за сломанной деревянной лестницей, чтобы спустить её внутрь только что найденного нового «театра», схоронить до следующего визита)

Всё началось с выставки на Страстном бульваре, напротив Боярских палат, там есть маленький такой уголок. И в этом уголке мы нелегально сделали выставку Вере Павловне. Это городская сумасшедшая, рисует от 30 до 40 рисунков в день с самого детства, и у неё никогда не было выставки. Я просто уже не мог на неё смотреть и сделал ей эту выставку. А потом ещё одну сделал — художницы из Франции Юли Митвин. У неё необычайные фотографии, это картины даже. Но что-то не понравилось местным жителям, пришла охрана. Я сразу вспомнил кучу своих мест заброшенных. Вот это, например.

(Вася говорит. Но, очевидно, не перестаёт думать о лестнице)

Были времена, когда я жил на улице. На четвёртом курсе я просто понял, что не могу заниматься современным театром без внешней подачи. Ночевал с бездомными и с таким настроением выходил на сцену. Это мне давало какой-то внутренний импульс. Всё закончилось тем, что я заболел чесоткой.

На улице я писал тексты. Поэзия, написанная в городе, на городе. То есть на зданиях, заборах, объектах. В разных городах страны, и даже в Финляндии. Чтобы избавиться от строчек, которые внутри всё время вертятся, я иду и пишу на городе.

 

Нелегальные выставки, нелегальные надписи. Зачем, Вася? Ты же актёр.

Мне вообще не нравится формат легальных выставок. Бюрократия, оформление всего этого процесса занимает слишком много времени, а так я могу просто прийти и сделать выставку, где захочу. На актёрский факультет я шёл не для того, чтобы стать актёром, а чтобы хорошим человеком стать, уметь контролировать себя, чувствовать и играть самим собой. Поступать в ГИТИС только для того, чтобы стать актёром — это какая-то устаревшая форма. Мне нравится разбираться в искусстве, выходить за пределы актёрского существования. Всё это никуда не делось — я также снимаюсь в кино и играю в театре. Но этого мало.

 

 

 

Ты учился в ГИТИСе, сейчас ставишь спектакли с актёрами Московской школы нового кино. Как режиссёр, ты чувствуешь разную школу в артистах, разную технику?

Разве что ближе к выпуску у них появляются такие моменты, когда они актёров начинают врубать. Мне не нравится, когда человек прям совершенно артист, такой «театрашник». Я сейчас много общаюсь с ребятами из Щуки, и они, — да, позиционируют себя «я — артист!» Для меня это очень странная история. Мне нравится работать с непрофессионалами.

 

А почему бы не забрать диплом из ГИТИСа (диплом Васе не отдают, потому что не оплачено общежитие — прим.ред) и не пойти в репертуарный театр?

(долгая пауза)

Это вообще не проблема — пойти работать в репертуарный театр. Но мне кажется, у каждого актёра должен быть свой театр и свой режиссёр.

 

Какой театр должен быть у тебя?

Театр, который скоро закроется. Мне интересны не здания новые с новыми креслами, а новые структурные формы — театр, который только сейчас может существовать. Вдумайся в название: «Театр, который закрывается». В одном этом уже — театр. Сам процесс попадания в него: найти вход, поставить лестницу — из ничего театр начинается. Кстати, через эти люки мы можем попасть, куда надо. Полезешь?

(И Вася снова отправляется на поиски «реквизита», чтобы открыть люк. Не находит)

Я так поставил Островского на крыше дома на Маяковской. Нужно было залезть на крышу, посмотреть в бинокль на другую крышу и прочитать там: «Островский, явление первое». Я хотел проверить, возможен ли театр без актёра и без зрителя. Может. Это был спектакль-перфоманс, который существовал написанным и остался на фотографиях.

 

Ты заранее выбираешь для своих идей места, откуда рано или поздно должны выгнать. Это часть художественной концепции?

Проблема этих зданий в том, что они вообще не понимают, кому они принадлежат. Поэтому их не могут закрыть окончательно и насовсем. Они стоят такие брошенные. Ты же понимаешь, это не трудно — притащить сюда лестницу и начать снова. Они снова заколотят — мы снова притащим лестницу. Почему меня должны выгнать из тех мест, в которых и до меня, и после тысячу лет ничего не происходит?

 

Ну потому что оно не твоё, как минимум.

А чьё? Знаешь, такая надпись на улице есть: «Это чьё? — Ну уж точно не твоё!». Чьё это? Государства? Мне кажется, что Путин у нас в стране — индивидуальный предприниматель, который может зайти в любое здание и его забрать. В личное пользование. Я вообще вне политики, но государство по умолчанию приписывает мне какие-то ярлыки. Вот я рисую на улицах — и это уже воспринимается как протест, мол, я что-то хочу доказать. А я ничего не хочу доказывать, я просто рисую на улицах. Просто пишу стихи, и нет в этом бунта. И в театре моём тоже нет бунта — просто построю лестницу, отколочу дверь и начну заново.

 

 

Ты же понимаешь, в какой стране ты живёшь: они придут и закроют снова. А потом ещё раз и ещё.

Мне кажется, это очень красиво: театр закрывают, а он открывается снова, потом снова и снова... В этом — жизнь.

 

Ты бы вышел на площадь с декабристами?

Ребята-а-а! Недавно такой момент был для революции! Большой концерт перед Большим театром 9 мая. Секунда — и понимаешь, что вот-вот сейчас ты начнешь орать, пойдет волна, народ подхватит, и — случилось. Я не закричал. Это одно из последних, о чём я жалею. Момент был — это звенит в воздухе, когда ты бунт можешь сделать в стране, когда ты хоть что-то можешь изменить. Только секунда. Каждый бы что-то своё кричал. Вот так случается революция!

(Вася восторженно машет руками)

У меня есть товарищ, грек, он мне всё время говорит: «Вася, расслабься, отдохни!» А я не могу расслабиться. Мне всё время кажется, что я должен что-то делать! Миссию какую-то выполнять. И мне плохо, если я ничего не делаю. Что-то внутри кричит, и тогда я иду рисовать, писать, играть. Что-то надо менять вокруг! Человек живёт какие-то ничтожные 60 лет — время летит по-сумасшедшему. Потому я стараюсь мало спать. Что можно успеть за 60 лет? Надо революцию! Жаль, что ничего не будет...

 

А как же «О, русский бунт — бессмысленный и беспощадный»?

Да, согласен. Я за эволюцию. А эволюция была бы, если бы эту дверь не заколотили, а пришли и сказали: Вася, вот тебе ключи. Создавай свои спектакли. Мы тебе мешать не будем. Нет же, они вынуждают меня прийти завтра с гвоздодёром. У нас там выставка осталась и многое другое. Я придумаю, как туда попасть. Это же мой театр (пауза). Вот номер — Василий-революционер!

(смеётся).

Нет. Лицо вороватое.

 

Если однажды тебе вдруг надоест отколачивать двери, что ты будешь делать? Поменяешь страну?

Да у меня уже сейчас есть несколько предложений уехать заграницу. Правда, загранпаспорта нет. Рассылаю пока всех своих знакомых по творческим предложениям с паролем «от Васи». Так что как только получаю паспорт, сразу уезжаю. Сейчас точно есть предложение в Англии. Но у них — Дэмиен Хёрст. Чтобы тебя заметили, там нужно отрезать себе мизинец или держать во рту мертвого котёнка два дня. В детстве я мечтал быть в Аргентине. Океан посмотреть, ноги туда спустить. Жена бегает с детьми по берегу. Яблоко ешь на берегу океана — такая картинка.

 

 

А на границе тебя попросят указать причину эмиграции. Что напишешь?

Напишу: «Хочу чего-то большего». От себя бы свалил. Почему-то так кажется, что там — за рубежом — возможностей больше. Хотя мне нравится у нас в стране...

(пауза)

Пойдем погуляем? Можно дойти до следующего заброшенного пространства.

(И мы идём)

Я вообще люблю Москву. В ней много всего неправильного: бордюры неправильно установлены. Архитектура мне очень помогает в режиссуре. Режиссёр должен быть архитектором на сцене. Мы выстраиваем параллельную реальность. Для современного театра достаточно двух стульев и двух актёров. Они могут сидеть и читать текст, но при этом они создают параллельную реальность, которую обычный зритель не видит, потому что она — нематериальна, её нельзя потрогать. Таким образом через актёра ты можешь выстроить параллельный город в Москве. И так, что он будет нести со своего стула вот это правильное понимание города. То есть ты не рисуешь чертёж, а просто озвучиваешь его детали актёру, а он уже — вслух — проецирует.

 

 

Какой актёр нужен «театру, который закрывается»?

Который ничего не боится. Нам всегда это Евгений Борисович Каменькович говорил: мы учим вас не бояться. Всё.

 

Что с тобой случилось после ГИТИСа? Стоило вообще туда ходить?

Мне изначально понравился ГИТИС за его бэкграунд: в тебе развивают личность. Наша мастерская отличается особой творческой свободой: твори всё, что угодно: тебя не выгонят. Для меня это до сих пор важно — делать только то, что я хочу...

 

А Вася-актёр пошёл бы к Васе-режиссёру?

О, это вообще идеальный вариант! Я просто режиссёр мечты. У нас были какие-то совместные занятия с режиссёрами и художниками на курсе, но в целом ты же сам учишься. Вот сейчас с актёрами в Московской школе нового кино разбираем «Тибетскую книгу мёртвых». Мне хочется объяснять эту книгу свиньям, потому что они умрут на скотобойне. Я кожей чувствую, что нужно. А потом думаю, зачем свиньям, надо же людям сначала объяснить. Это такой материал, который будет говорить с каждым человеком, потому что все умрут. А эта книга — это инструкция к тому, что будет дальше. Что будет, когда они умрут. Как нужно поступить, чтобы попасть на следующую ступень жизни? Вот Библия — о том, как нужно жить. А «Тибетская книга мёртвых» — о том, как нужно поступать после смерти, как нужно умирать, как выжить в следующей своей жизни.

Когда я у Крымова был занят в спектакле «Ой-Поздняя любовь», я думал: «Какой же я ненастоящий! Как мне всё это не нравится!» Мне хочется говорить про мою бабушку Шуру, которая умерла 3 сентября, а тут какая-то дикая форма... И я ушел.

 

Ты устаёшь?

Я устаю от себя. Иногда прям до тошноты. Но у меня есть друзья, которые вытаскивают меня из этого, я же адекватный человек. Я не собираюсь так жить, я просто так разговариваю с искусством... Хочешь, покажу пространство заброшенной станции для нового спектакля «Книга мёртвых»?

 

 

Смеркается. Мы оказываемся в злачных переулках у Курского вокзала. Мимо тёмных арок заброшенной железнодорожной станции громыхает поезд. Из углубления в стене почти неслышно выбирается человек. Уходит, чтобы нам не мешать...

Не хватает пары надписей и горящих бочек, чтобы это стало театром. Поставлю лавки и этот текст про смерть. Навряд ли, конечно, сюда пойдет Евгений Борисович... Но — кто знает. Сейчас же театр — это мертвечина: картонное всё, ненастоящее. Он должен умирать и рождаться заново. Вот здесь будет такой театр, театр-ритуал.

 

Разговаривала Мила Денёва

Фотографии Алексея Фокина