Саша Денисова

Интервью

«Нет подвига в том, что актер поймал на улице человека, давшего ему интересный вербатим»

Драматург, автор пьесы «Декалог на Сретенке»

 

Однажды, ещё на этапе поиска историй для «Декалога», Мила (Людмила Иванилова, исполнительница роли бабушки) случайно подсела на скамейку к старушке, которая в итоге стала моей музой. Мы приходили к ней в гости и слушали её воспоминания. Я знаю, что Мила до сих пор носит ей тортики, они очень подружились. Эта бабушка художница, ей 85 лет. И она одна из немногих пожилых людей, кто сохранил тут, на Сретенке, квартиру, хоть и совершенно неотремонтированную. Она живёт тут одна, у неё уже ни родных, ни прежних соседей. Многие обстоятельства её жизни перекочевали в пьесу.

Бабушка в моей пьесе очень любознательная, она все время читает какие-то странные книжки: «Москва поэтическая», «Москва мистическая» или монография о Якове Брюсе. Она вообще много читает, на всё смотрит и всё записывает. И получается, что этот фантастический мир возникает одновременно на Сретенке и в её воображении. Так и рождается в спектакле смесь документального с художественным и даже фантасмагоричным.

Идея сделать «Декалог» возникла у худрука Миндаугаса Карбаускиса. Ему хотелось сделать спектакль о десяти заповедях, который открывал бы сцену на Сретенке после ремонта. Мы придумали простой замысел: молодая девушка находит дневник старушки, которая жила всю жизнь на Сретенке и очень любила Москву. Этот дневник старушка сама назвала «декалогом». Через него девушка-риелтор и начинает узнавать про этот район. Перед каждым местом действия звучит подводка-экскурсия, рассказывающая о его истории.

В процессе работы над спектаклем мы стали исследовать район. И наткнулись на массу интересного. Всё это, конечно, звучит в спектакле. Во-первых, оказалось, что Сретенка — это самая древняя улица Москвы, здесь шла Большая Владимирская дорога, на пути в Троице-Сергиев монастырь. Во-вторых, если взглянуть на карту города с высоты птичьего полета, будет видно, что Сретенка похожа на хребет, а отходящие от неё переулки — на ребра, и это единственная улица Москвы с таким геометрическим строением. Раньше тут были слободы и застройка была цеховая: ремесленники расселялись тут прямоугольниками, давая названия улочкам. Конечно, сейчас многие из них изменены. В-третьих, в этом районе можно наблюдать своего рода локализацию грехов. Например, на Лубянке, в сквозных дворах, сохранившихся до сих пор, оседали московские воры. И когда сюда приходили полицейские, они скрывались от облав в этих самых дворах. Здесь же был переулок, на котором стояло 150 публичных домов, потому что с середины девятнадцатого века действовал указ, согласно которому все «дома терпимости» должны были находиться под надзором государства и в специально отведённом для этого месте. Гулящим женщинам нельзя было появляться нигде, кроме театров, они обязаны были получать жёлтый билет в Сретенской полицейской части, где Чехов работал гинекологом. Антон Павлович сменил в этом районе много адресов, но он везде писал. В том числе, об этих переулках. А прямо напротив Сретенского монастыря в двадцатых годах вообще был клуб безбожников.

Я дала актёрам Студии OFF такую задачу: находить жителей Сретенки — знакомых или прохожих на улице, не важно, — и просить их рассказать о том, какой нехороший поступок они в своей жизни совершили. Люди рассказывали. Актёры приносили вербатимы, по ним я писала сцены. Вербатимов было очень много и их надо было как-то организовывать. Мы стали соотносить истории о нехороших поступках с десятью заповедями. И сами удивились: оказалось, что у нас есть вербатим даже на заповедь «чти день субботний», про продавщицу в гастрономе из Кировограда, которая устроила такой новогодний праздник, что всех работников магазина уволили.

У актёров своя профессия: их важно было научить тому, что есть реальная жизнь, в ней живут реальные персонажи. Но для этого их надо передать. Вместе с их речевой красотой, отличительными особенностями, яркими красками. Все сцены написаны вокруг этих реальных людей и придуманы так, чтобы персонажи там сияли.

Нет подвига в том, что актер поймал на улице человека, давшего ему интересный монолог. Хотя это, конечно, удача. Но есть подвиг в самом их контакте с реальностью и готовности ей следовать. Вот сказать сейчас актёрам Маяковки, что мы идём делать документальный спектакль про подмосковные леса, или московские кофейни, или бездомных в городе — и они пошли бы, я думаю, что они уже абсолютно готовы к этому. Они здорово умеют это делать и они азартны в поиске материала. А нашей с Никитой задачей было воплотить текст в интересную художественную конструкцию, чтобы это не было перечнем монологов, чтобы из этого рождался целый мир.

Я тяготею к документальному, реальному или, точнее сказать, очень живому театру. Где актеры играют так, как будто бы они живут этим. Я не могу сказать, что больше всего на свете хотела бы видеть на сцене свои эксперименты. Но я точно хотела бы увидеть, что у актёров в результате всех наших работ появилось счастье быть свободными. И я бы хотела чтобы в академическом театре, кроме всего прочего, у актёров была еще одна краска, еще один ресурс, возможность быть естественными, сегодняшними, современными и в то же время простыми. И чтобы глядя на них театральная Москва говорила: «Они так круто существуют!».

Хороший артист для меня в первую очередь талантлив. В любой творческой работе есть ремесло, а есть дар. Я писатель и я могу в срок сдавать рукописи, или вовремя приходить на репетиции, или быстро стучать по клавишам... У меня есть много умений, но если я не талантлива, то это не имеет никакого значения. Талант ведь — это свобода. У него не должно быть границ. Меня восхищают артисты, которые не боятся бросать себя в пучину эксперимента, неожиданных обстоятельств, как наши в «Декалоге». Конечно, для них это шок: они вынуждены играть в разных помещениях, да еще и нетеатральных, несмотря на то, что вокруг шуршат, бегают и близко сидит зритель. Но они настолько отважно на это пошли! Вот поэтому для меня они очень талантливые.

Я драматург, который всегда присутствует на репетициях, фактически выполняет функции ассистента режиссёра: рассказывает про что сцена, откуда взяты материалы, пытается объяснить непонятные моменты. Тогда актёр имеет дело не только с текстом, но и с живым человеком. Но это моя модель, и далеко не все драматурги ей следуют.

У нас с Никитой уже отлажена схема, по которой мы работаем с актёрами. Мне кажется, работа должна идти в нескольких направлениях. Никита как режиссёр задает театральную форму и подсказывает актёрам, какие найти рычаги, чтобы передать нужный смысл. Я как драматург обычно занимаюсь тем, что их взбадриваю: то интеллектуальной проповедью, то недовольным выражением лица, то ещё чем-нибудь. Мне кажется, что в театре очень важна энергия. И если у актёров есть два человека, драматург и режиссёр, то они уже как будто живут в полной семье. У них есть и мама, и папа. Один накричал, другой похвалил — уже хорошо.

Разговаривала Дарья Крылова