Александр Молочников

актер мхт им. Чехова, режиссер спектакля «1914»

В какой-то момент стало ясно, что нельзя претендовать на реализм, и возник жанр кабаре.

4 октября на малой сцене мхт им. Чехова пройдут первые премьерные показы спектакля «1914». Спектакль-кабаре о первой мировой войне поставил молодой актер театра Александр Молочников. Oppeople встретились с режиссером между финальными репетициями и поговорили о первой мировой, способе репетировать и голливудских кастингах.

 

Сегодня на прогоне поймал себя на мысли, что ору в микрофон, хотя, выпуская спектакли как артист, всегда думал, что такой акт близок к безумию. Теперь вот сам ору. Но иногда это необходимо, если и не в микрофон, то хотя бы без него. К примеру, приходит актёр на репетицию, по дороге он зашёл в кафе, съел сэндвич, выпил чаю, а тут ему надо играть, как он на войне в окопе сидит. И тут, конечно, приходится самому проделывать, отчасти, актёрскую работу, чтобы как-то расшевелить сонную атмосферу. Всё это, думаю, понимает любой человек, практикующий режиссуру, просто я с этим столкнулся впервые.
 
Вот Бутусов говорит: «Что-то настоящее всегда рождается в конфликте». Если актёр заходит в тупик, понимает, что все его штампы уже не подходят, его это злит. Он кажется сам себе бездарным, и он либо успокаивается, либо находит что-то новое. К сожалению, не могу с этим не согласиться. В этом спектакле у меня прекрасные отношения со всеми актёрами, некоторые из них — мои друзья, но приходится периодически играть в начальника, что, сами понимаете, непросто.
 
 

 
 
Иногда ловлю себя на том, что говорю ужасные заштампованные фразы: «ребята, ну мы же пытаемся здесь что-то сделать» или «я не понимаю, как ты можешь так вяло играть, когда вокруг все пашут». Пытаюсь сгладить пошлость шуткой, но не всегда получается.
 
Когда поступал в ГИТИС, принёс на собеседование реферат, посвящённый реконструкции спектакля Льва Додина, который к тому времени уже сняли. И мой мастер, Леонид Хейфец, прочитав первые страницы, спросил, не хочу ли я заниматься ещё и режиссурой? Так первый курс и просидел на двух стульях, отстав, в итоге, и от режиссёров, и от актёров. Чтобы не отчислили, остался только в актёрской группе.
 
 

 
 
Ольга Тарарина, руководящая всем, что делает театр совместно с Францией, предложила сделать спектакль о Первой мировой. Мы съездили в Париж, сходили в музеи, встретились с историком войны в Париже, и тема постепенно стала затягивать. Было непонятно, как выражать войну на сцене, представлялись какие-то чудовищные картинки. В какой-то момент стало ясно, что нельзя претендовать на реализм, и возник жанр кабаре. Мне, конечно, дико повезло, руководство театра поверило в эту работу и позволило мне, пареньку без образования, скорее аферисту, нежели режиссёру, репетировать это полноценно, на тех же условиях, на которых репетируются другие спектакли в МХТ. Удалось вовлечь в работу художника Николая Симонова, работавшего кучу лет с Серебренниковым. Всё это, конечно, сначала пугало, потому что ни у кого не было повода верить, что я что-то могу сделать, но потом как-то утряслось.
 
Вот вы знаете, как началась Первая мировая война? Многие помнят, что был убит эрцгерцог Франц Фердинанд и впервые пущен газ. Вот и я знал про неё ровно столько же. Для меня вообще война всегда была чем-то абстрактным, совершенно не представлял, как она ведётся сейчас, а как раньше — тем более. Сейчас понимаю в этом чуть больше, хотя, конечно, представление всё равно условное. Солдаты четыре года жили в окопах, в грязи, лил дождь, у них были вши, по ним бегали крысы и воровали их еду, пока те спали. Где бы ты ни был — в любой момент могла упасть бомба, война велась совсем по другим правилам, нежели прежде. Ушло понятие героизма, невозможно было понять, скольких врагов ты убил.
 
 

 
 
Особенно меня интересовали воспоминания людей, которые очень хотели воевать, думая, что война быстро закончится. Изначально они воспринимали это как приключение, разрешение всех проблем, накопившихся обид на другие страны, некую разрядку от обыденной жизни. «Это же просто политические игры, мы живём в ХХ веке, мы же не будем друг друга убивать», — думали многие. В итоге весь этот ужас продлился 4 года. Фронт был в 100 километрах от Парижа, где работали кафе и рестораны, то есть человек садился в поезд и приезжал в какую-то страшнейшую мясорубку. Открылись первые сумасшедшие дома, начала развиваться пластическая хирургия — солдаты возвращались с поля боя с необычными для того времени травмами.
 
В свой спектакль на сцену мне не хочется. Я верю в то, что все актёры распределены правильно, что они точнее меня будут существовать в своих ролях. Это и мои однокурсники, и мхатовские артисты, и даже кемеровский актёр Женя Сытый. Искренне считаю, что мне безумно повезло со всеми. Они в чём-то более честны, чем я, менее зациклены на себе. Взрослее — и при этом полны юмора и раздолбайского отношения к жизни. Слава богу, что у меня нет ни одного актёра, который был бы в чём-то очень категоричен. Все открыты к тому, чтобы пробовать что-то новое, нет ни одного человека, которому не могу сказать: «Так, можешь там выползти, тут прохрипеть, здесь пропищать и сюда спрыгнуть». Они пробуют — и это чудо на самом деле! Наверное, есть артисты, с которыми не смогу работать, просто-напросто ничего нового им не открою, ну и, конечно, к слишком уверенным в своём таланте товарищам я тоже не имею подхода.
 
 

Обидеть меня довольно трудно. Помню, как-то Марат Гацалов, режиссёр, с которым мы делали спектакль, вдруг в середине репетиционного процесса стал меня ругать и высмеивать, говорил: «С Молоникова всё равно как с гуся вода!» — и был прав. Мне достаточно сложно сказать что-то такое, после чего я совсем опущу руки.
 
Мне бы очень хотелось продолжать сниматься в кино и снимать его: поехать в какую-нибудь экспедицию на месяц и заниматься там только ролью. Такой опыт у меня уже был, когда мы снимали фильм «Братья Ч», где я играл брата Чехова Николая.
 
Прошлым летом ездил в Голливуд в актёрскую школу Иваны Чаббак. Она просто возвращает к тем вещам, о которых нам говорили ещё в институте, но как-то впроброс. Например, у неё есть понятие «замена», у нас это называется «подложить» — это когда я с кем-то играю, а представляю на его месте реального человека, своего знакомого. Только у неё всё это получается с лёгким налётом фрейдизма: к примеру, я играю, как меня бросает девушка, а в голове держу какой-то эпизод из детства, в котором чувствовал брошенность кем-то из родителей.

 
В Голливуде есть такие шоукейсы, когда люди приходят и показывают какие-то отрывки агентам, либо кастинг-директорам. Я решил показать сцену из пьесы Мартина Макдонаха, которую в своё время играл на показах в театры. Быстро перевёл её на английский, украл в хозяйственном магазине молоток, раздобыл пакет с кровью, сел на велосипед и поехал на кастинг. Там сидело 5 каких-то женщин, я поставил стул, достал молоток и начал по нему бить изо всей силы — и они меня вообще не поняли. Потом я пошёл к кастинг-директору «Муви 43», и он очень смеялся! Так на велосипеде с молотком ездил с одного кастинга на другой, а вокруг все эти большие студии — «Universal», «Warner Bros». Система работы актёров в Голливуде катастрофически отличается от нашей, это касается и кинопроизводства в целом. Когда я ездил в Камбоджу автостопом, видел там одноэтажный сарай, на котором было написано «камбоджийский балет». Когда ты приезжаешь в Голливуд, ощущение от российского кинопроизводства, как от камбоджийского балета. Кстати, актёры и я, в том числе, часто валим всё на продюсеров и режиссёров, мол, мы такие офигенные, хотим сниматься в чём-то крутом. В Голливуде эпизодники в сериалах встречаются за неделю до съёмок и сами репетируют, чтобы им дали ещё одну сцену. А у нас в сериалах текстом
перекидываются, как известно, во время грима. Мне несколько раз было стыдно там за свой непрофессионализм
 
 

 Разговаривала Наташа Олейникова.