«Нюрнберг»

О том как судили судей, попытавшихся примирить действия Гитлера с системой права.

«Мы — то, во что мы верим и что оправдываем, даже если это нельзя оправдать»

В 1961 году режиссер Стэнли Крамер выпустил трёхчасовую чёрно-белую юридическую драму по сценарию Эбби Манна. «Нюрнбергский процесс» 11 раз номинировался на «Оскар» и дважды его получил. Спустя полвека за адаптацию кинокартины для театра взялся худрук РАМТа Алексей Бородин. В августе стало известно: прошла читка, а в октябре ждать театральную премьеру. И в фейсбуке уже разгорелась нешуточная дискуссия по поводу выпущенного «Нюрнберга», на премьере которого зал РАМТа — от партера до балкона — аплодировал стоя.

 

В день премьеры сцена РАМТа закрыта конструкцией из стекла, похожей на окно, за которым мы видим пространство паба или ресторана. За время спектакля оно трансформируется то в кабаре, то в зал суда, то в ресторан (художник-постановщик — Станислав Бенедиктов). За стеклом снуют официанты.

— Красота-то какая,— шепчет соседка справа.

 

 

Занавес поднимается. И тут становится понятно, что за рюмкой обсуждают не последние новости, а малоизвестный процесс суда над судьями — теми, кто в своё время попытался примирить действия Гитлера с системой права. Напряжённая судебная драма сталкивается со стилистикой кабаре и, сплетаясь с его звуками, становится ещё страшнее и осязаемее, а реплики героев, периодически попадающие в сегодняшний контекст, звучат совершенно иначе.

«Мы, американцы, не созданы быть оккупантами», — говорит судья Хейвуд, приехавший в Нюрнберг из Штатов и ведущий дело судей. Зал реагирует мгновенно. Кажется, что «Нюрнберг» Бородин ставил вовсе не про Нюрнберг, вернее, не столько про него, сколько про нас сегодняшних. Про желание делить мир на правых и виноватых. Про попытки оправдать жестокость, и только кажущуюся их невозможность. Про то, где находится точка невозврата, после которой спаситель Германии превращается в одного из главных агрессоров XX века, понятие «расы» становится юридическим, а право оказывается в руках диктатора.

«Сегодня вы судили нас, а завтра мы будем судить вас», — говорят судьи в своём последнем слове. Бородин, с одной стороны, пытается лишить историю нарочитости, рассказывая не только о том, как кастрировали сына пекаря, но и упоминая, например, про пакт Молотова-Риббентропа, развязавший руки Гитлеру, с другой стороны режиссёрский посыл звучит довольно прямо.

 

 

Подсудимые в этой истории оказываются будто на втором плане, и даже Эрнст Яннинг, вокруг истории которого и разворачивается основная «битва», не кажется типичным «главным героем». Путь к признанию героя-резонёра Эрнста, в прямом смысле, пытаются преградить обитатели варьете — жители Нюрнберга. И именно эти люди и кажутся здесь главными. Возникает ощущение, что создавая такой густонаселённый спектакль, Бородин, с одной стороны, хотел показать важность каждого крайнего слева в заднем ряду, даже если на нём шутовской колпак, а с другой — очевидную герметичность этой истории. Понимание невозможности что-либо изменить достигает пика в финале, когда стеклянная перегородка падает. «Мы — то, во что мы верим и что оправдываем, даже если это нельзя оправдать», — последние слова оказавшегося за перегородкой судьи Хейвуда.

«Нюрнберг» — третья в этом сезоне антимилитаристская театральная премьера (сначала в Театре Ленсовета Юрий Бутусов выпустил «Кабаре. Брехт», потом на малой сцене МХТ им. А.П. Чехова Александр Молочников поставил «1914»). Очень хочется, чтобы то, что сейчас поймано и «отрефлексировано» режиссёрами разных поколений, было «отрефлексировано» и зрителями, теми самыми, которые стоя приветствовали Алексея Бородина, и на которых в какой-то момент были так похожи обитатели Нюрнберга.