«Второе видение» в Боярских палатах.

Рецензия

Из хаоса рождается истина. Она сверкает, как кристалл, она преображает людей.
Когда дело касается переработки и адаптации нехудожественного произведения, а реального исторического материала, театр должен показать себя во всей красе. Чтобы увлечь зрителя в нужную историческую эпоху, в атмосферу, из которой рождаются художественные образы, в причинно-следственные связи, биографии и политическую ситуацию, театру приходится буквально вывернуть себя наизнанку. Очень просто при этом впасть в экстаз и стать для зрителя лектором или учителем, стирающим любое вдохновение.

 

 
 
Недавно я ходила на спектакль «Второе видение», который основан на картинах русских авангардистов — Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова. Следовательно, я должна была предположить, что увижу очередную серию ученических этюдов: «до картины — в момент картины — после картины». Когда наряженные в банты и фраки актёры сбегаются и замирают, дублируя действие известных картин. Тем более, что в спектакле задействованы третьекурсники школы-студии МХАТ, находящиеся в самом эпицентре школярской муштры. Но никаких подобных опасений у меня не возникало. Во-первых, спектакль поставил Максим Диденко-основатель «Русской школы пластического театра», сотрудничающий с театром «АХЕ» и экс-участник театра «DEREVO», а во-вторых, курс Дмитрия Брусникина уже был мне известен своими постановками в стенах «Боярских палат» и театра «Практика». Я знала, что спектакль про авангардистов сделали авангардисты, а значит, точно не будет запыхавшихся ряженых студентов, которые в историческом самозабвении пытаются разыграть революцию или эмиграцию. Я думала об этом, уже сидя в маленьком, до отказа набитом людьми, зале «Боярских палат». Это был первый зал в полуподвальном пространстве особняка на Страстном бульваре. Я знала, что за ним — ряд бесчисленных комнат под арочными сводами высоких потолков. А если, как говорилось в описании спектакля, это «так называемый квест», значит мне уже совсем скоро предстоит путешествие по этому лабиринту. Наконец моё внимание с собственных мыслей переключилось на действие, так как в зал вошёл лектор в очках и бабочке. Размахивая указкой, он начал свой рассказ об истории русского авангарда. Его сбивчивая речь с долгими паузами о картинах «великих художников-авангардистов», которые проектировались на белой простыне, напомнила мне об институтских преподавателях и скучных парах. Но сразу стало ясно: это лишь игра со зрителем, за спиной лектора в пиджаке дышит бездна, которая вот-вот откроется. Она точно есть там, как есть она за всем тем, чему нас учат в школах и институтах. Бездна скрывается за любым историческим периодом, за любой картиной или скульптурой. Наконец два проводника в кирзовых сапогах обрывают мои догадки и выводят зрителей из первого зала, провожая нас в путешествие по деревянным шатким мосткам, вокруг которых везде и всюду — бездна. Анфилада старинных залов «Боярских палат» превращается если не в отделы мозга художника, то в отделы его души, сотрясаемой счастьем и бедами. Как птицы кричат, стирая белье, прачки, солдаты чеканят шаг, летчики-безумцы крутят деревянный пропеллер самолета, крестьянские вопли тонут в обрывистом танго-и над всем этим плачет безумный бог, стегая людей лекторской указкой.
 
 

 
 
Такого эффекта режиссёр смог добиться с помощью пластических этюдов, песен и костюмов работы Гали Солодовниковой. Одежда носит не только декоративную функцию. Длинные красные и зелёные юбки помогают актёрам рождаться и «выворачиваться» самим из себя, женщинам — из мужчин, мужчинам — из женщин. Юбки выполняют роль вечных двигателей, первородных животных куполов и парашютов, они крутятся, как подолы дервишей, они укрывают, как ладони творца. Лектор из первого зала вдруг становится демоническим, страшным, он лупит несчастных первобытных людей указкой и кричит: «Parle! Parle!». И они, после потока этого Крученыховского ада отвечают ему: «Papa!». Здесь и французская манерность, и русская боль, и всеобщий страх перед будущим, перед нависающим небом, перед богом, исчезающим и проявленным. В этом и эмиграция, и манифесты авангардистов, их сложная жизнь, и тоска по корням на чужбине. Не случайно демиург кричит по-французски, не случайно русские песни подневольных крестьян смешиваются с кокаиновым танго. Из хаоса рождается истина, она сверкает, как кристалл, она преображает людей. Но для того, чтобы заметить ее пульсирующий свет, нужно обладать вторым видением, нужно уметь видеть за сухими фактами бесконечность красоты и ужаса, сквозь которые должен пройти каждый художник, чтобы создать «величайшее произведение искусства, открывающее период так называемого русского авангарда».
 
Инга Шепелева
 
(фотографии с ngoncharova.tretyakov.ru)