Марфа Горвиц

Режиссер

Мачеха — это абсолютная пародия на все сегодняшние "идеалы". Пародия на девочек, которые растут на рекламных слоганах.

Я читаю миллионы пьес. В день стараюсь читать по пьесе. Такое редко бывает, чтобы пьеса так попала в меня, как «Золушка».

Ни на секунду не думала, что «Золушка» — детский спектакль. Никогда не делаю скидки детям. Жизнь очень травматична и сурова. Я против розовых очков, я за реализм. У меня даже есть проблема: скатываюсь в пессимизм, но оттуда всё-таки стараюсь всегда вырулить в реализм, но никак не в оптимизм, в оптимизм меня никак не затащишь.

Мачеха для меня — это абсолютная пародия на все сегодняшние идеалы, это такой фарс. Пародия на девочек, которые растут на рекламных слоганах и по принципам журнала Vogue. Мне они смешны, поэтому хочется сказать: «Посмотрите, какие они смешные, как они заблудились и как неправы, когда истинные ценности заменяются глянцем». Мне кажется это ужасно глупым и нелепым — быть «молодой», «успешной». Идите все в жопу, если все сегодня хотят быть молодыми и успешными, я буду старой и неуспешной. Раздражает любое пространство без содержания, но в красивой обёртке. Когда появляется Надька, она их всех делает. И она мне близка, мне хочется весь путь с ней пройти. Я — за неё, за фрика, а не за гламурную красотку.

 

 

В моих спектаклях всё делают актёры. В «Золушке» весь состав сменился. Одна Надя осталась. Есть, наверное, такие гении, которые знают с самого начала, как должно быть. Я не из их числа. Я живой человек и ничего не знаю. Поэтому мне нужна команда сильных единомышленников, которые не будут меня бить за то, что я не знаю, а будут со мной искать. Я опасаюсь постановочного театра. Я не готова к постановкам. Всё рождается в обсуждениях. У меня есть интуитивные предчувствия, что, как, с чем скрестить и свести. Ещё я знаю, как быть не должно, и пытаюсь отсечь лишнее. Всё рождалось, как говорит моя мама, из блёсток и минут. Как это всё срослось — одному богу известно. За неделю до премьеры я ходила в очень подавленном состоянии, понимала, что мы идём на провал, что всё беспомощно, неинтересно, никому не нужно. Так тоже нельзя ставить. Я каждый раз умираю, когда работаю. Так нельзя.

Никогда не мечтала быть режиссёром, мечтала родиться в прошлом веке и рожать детей в Ясной поляне. Вот, мне кажется, было бы моё истинное предназначение... Но произошла какая-то космическая ошибка или, как говорит Женовач, не ошибка, а судьба... Вот такая судьба у меня происходит... Если бы не было отклика на «Золушку», я сказала бы: «Наконец-то все поняли, что я ничего не могу, ну, я пошла».

 

 

У меня есть спектакль «для грудничков» «Сказки из маминой сумки». Я его сделала на день рождения своим детям: год был Глаше и три — Мише. Там тоже есть элемент детского микро-страдания. Мой сын очень скучает по папе, когда его нет дома. И его маленькое страдание послужило импульсом, чтобы сочинить спектакль и рассказать детям, что ходить в сад — нормально, что расставаться — нормально, что наступит время, когда мы будем вместе и пойдём на озеро или отправимся в путешествие. Это такая трёхкопеечная история, сочинённая вместе с Мишей и для него. Вообще не надо бояться никакой боли с детьми.

Вот мои ориентиры. До свидания, розовые очки. Детей надо так сурово, но с любовью воспитывать, чтоб они были готовы принимать удар. Конечно, надо учитывать особенности каждого ребёнка. Но я воспитана строгой мамой, которую очень люблю. И я ей благодарна, что она меня воспитала так. Она уникальная, конечно, и невероятно парадоксальная. То есть, она сама требовательная и взыскательная, а дневник мой, например, никогда в глаза не видала, её всегда волновали более глобальные вещи, а не то, как я учусь. Её и сейчас-то не очень интересуют мои «успехи», ей гораздо важнее, чтоб я была не хорошим режиссёром, а хорошим человеком... Это её боль. И вот я так и выросла, всегда боюсь её расстроить.)) Самый большой детский страх — это, конечно, потерять маму. Это основной импульс, который мной двигал.

 

 

Театральная лаборатория (некоторые театры часто в провинции устраивают лаборатории, когда молодые режиссёры должны за короткий срок сделать эскиз на выбранный материал, удачные опыты получают возможность стать полноценной постановкой) для меня — спасительная форма работы при маленьких детях. Ты на недельку уезжаешь, а потом бегом к детям, к плите. Уезжать в провинцию на несколько месяцев — для меня это нереально. А к лабораториям я настолько привыкла, привыкла к этой форме работы, что я ещё ни одного спектакля не сделала без лабораторного этапа. Это такой адский взрыв, когда в экстремальных обстоятельствах за неделю ты должен что-то понять. Самое главное в лаборатории — тоже собрать команду. Есть немного вещей, которые я знаю: я делаю вброс и получаю ответную реакцию. И вот здесь безумно важны те люди, которым я делаю этот «вброс». Если он пропадёт и потонет, то я сдуюсь. То есть это такой пинг-понг. Я набираю людей, с которыми мне интересно жить. Стараюсь набирать людей — не просто художников, хореографов — а собеседников. Но мне нужны очень стойкие ребята, потому что я их сажаю и вынимаю мозг, и те, кто выдерживают, остаются, а многих, правда, замучиваю. Изначально лаборатории начал устраивать Олег Семёнович Лоевский. Потом сделал потрясающую лабораторию Марат Гацалов. Он реально меня спас. Если бы не он и не Полина Васильева, «Золушка» бы не вышла в «Практике». Они писали заявки, получали гранты, эта история длилась несколько лет.

«Практика» Вырыпаева оказалась идеальным местом для этого проекта. Не знаю, что было бы, если бы не Ваня Вырыпаев, который уже на этапе выпуска столько нам всего прощал. Я ошибаюсь, Ваня прощает, ошибаюсь, а он прощает. В общем, чтобы что-то получилось, надо, чтобы огромное количество людей этого одинаково сильно хотели, верили в это и ещё обладали способностью к риску — вроде бы всё идёт против, а мы рискнём, а вдруг... Так делалась «Золушка». От момента первой читки до премьеры мы прошли какой-то неадекватно большой путь.

В провинции зритель более наивный. Это как хорошо, так и плохо. В провинции какие-то вещи могут показаться очень радикальными, поэтому зрителей нужно беречь. С другой стороны, у них преданность большая театру, там больше доверия, любви. В Москве действительно всё жёстко, поэтому я немножко берегу себя, мол, «продолжаем третий этаж ГИТИСа, ребята, мы команда, со своими, со своими....»

 

 

Я сильно думаю о зрителе. Я должна держать зал. У меня нет свободы. Если меня закидают помидорами, боюсь, этого не переживу. Мне будет очень плохо, это точно. Очень важен баланс, и это основная жизненная тема. Не угождать зрителю и не отрываться от него. Ты должен всё учитывать. Я должна столько сложных моментов через себя пропустить, всех мирить, всех кормить, в конце концов. Это сложно. Всем не угодишь, и не надо. И важно уметь говорить «нет», но мне это даётся очень тяжело.

На «Золушке» сменилось четыре художника, и это моя боль, что я выношу мозг людям. Это моя боль, что в итоге на афише числится моя фамилия в строке «сценограф». Это ужасно, ужасно слышать от людей: «Ты не знаешь, чего хочешь». И если я в этот момент не сдуваюсь... В общем, я ещё очень надеюсь найти этого человека — своего художника, который будет меня понимать, терпеть и, главное, любить.

Лумпова всё тащила на себе молча. Она была таким молчаливым магнитом. Как будто сама для себя ничего не репетировала, а только и делала, что энергетически склеивала весь этот корабль, который, в итоге, благодаря нам всем и этому подходу, не потонул...

 

 

Разговаривала Светлана Репина.