«Записки покойника»

Рецензия

Если можно представить спектакль — одновременно грустный и смешной, простой и сложный — то это «Записки покойника» в «СТИ».

Если можно представить спектакль — одновременно грустный и смешной, простой и сложный — то это «Записки покойника» в «СТИ». Что может быть сложнее терзаний писателя, зажатого в тиски собственной фантазии? Что может быть проще привычной схемы: произведение-пьеса-постановка-премьера? Где грань между обыденными репетициями театральной труппы и искрой, которая бьёт со сцены прямо в глаза, не оставляя сомнений в том, что это искусство? Когда возникает это чудо? В голове автора? Режиссёра? В финальном движении актёра? На сцене или во сне?

 

 

Чтобы ответить на эти вопросы — особо волнительные, потому что они касаются непосредственно профессии, дела жизни — Сергей Женовач выбрал знаменитый «Театральный роман» Михаила Булгакова, заменив название на подзаголовок: ироничное «Записки покойника». Почему покойника? Потому что главный герой умирает в конце и правда превращается в покойника, или потому, что он с самого начала — покойник, не умеющий жить по правилам, а живущий только во сне — в параллельной реальности, где к нему приходят герои его произведения «Чёрный снег». Естественно, Максудов в исполнении Ивана Янковского бросает прямую отсылку к самому Булгакову, а его «Чёрный снег» подозрительно похож на «Дни Турбиных», и ещё несколько ранних произведений писателя.

 

 

Как это обычно бывает с художниками, Максудов строит воображаемый мир у себя в комнате: за письменным столом во время работы, на кровати, метаясь в кошмарных снах. К нему буквально вламываются мир воображаемый и мир реальный, раздвигая стены, высовывая руки из картинных рам и окон. Непонятый и мучимый одиночеством герой боится непрошеных гостей и притворяется спящим (или мертвым?) во время визитов издателя, который хочет выпустить его роман, и позже — режиссёра, жаждущего поставить его на сцене. Вслед за режиссёром в комнату бедного юноши вламывается целый театр.

 

 

Стены трещат, ползут в стороны, занавески на окне становятся кулисами, актёры, которых мы видели раньше в неясных и прекрасных максудовских снах, выходят снова, но уже в реальных обличьях. Актрисы ломаются и заискивают перед режиссёром, актёры откровенно скучают и деревенеют. Те же самые монологи, пролетевшие в первом отделении так легко и трепетно, падают камнями, неповоротливыми и комичными. Режиссёр, прототипом которого у Булгакова был, конечно, Станиславский, жаждет открыть «новый» способ актёрской игры, заставляет их томно стонать, изображая «смерть», говорит о высоком, приводя Максудова в ярость. Он только и может, что вскакивать и кричать: «Когда же выйдет моя пьеса?»

 

 

Действие спектакля начинает слоиться, рассыпаться на глазах. Комната Максудова растягивается до невероятных размеров, вмещая в себя мир реальный, мир гротескный, мир фантазийный, мир болезненный, мир смертельный и, наконец, как будто лопается. Падают стены, шторы, окна, исчезает вся мебель, оставляя главного героя в совершеннейшей пустоте, где ему ничего не остаётся, как тоже исчезнуть, провалиться, перестать существовать. Человеку, который не хочет играть по правилам, остаётся только одно — проиграть. Так и получается.

 

 

После спектакля остаётся долгожданное ощущение свершившегося катарсиса и чего-то большего, чем грустный смешок над абсурдной действительностью, окружающей так называемый творческий мир. Как будто режиссёру и актёрам, с помощью довольно сложных и неуловимых механизмов, удаётся коснуться чего-то более сложного. Намного более сложного.

Текст Инги Шепелевой.