Макар Запорожский

актёр театра Маяковского

«Тебе надо внести событие, а ты понимаешь: не сегодня, не сейчас, не здесь, пошло всё!»

Макар Запорожский, выпускник мастерской Олега Кудряшова сыграл в новом спектакле театра Маяковского «Отцы и сыновья» студента Аркадия Кирсанова и рассказал oppeople о спектакле, поиске общего языка на съемках и почему иногда на сцену надо выходить пустым.

 

Спектакль «Отцы и сыновья» играется на новой «Сцене на Сретенке», тебе нравится там работать?

Я воспитывался в ГИТИСе, там все площадки были камерными. Я считаю, что большая сцена слишком многого требует, поэтому все главные вещи происходят в камерном театре. Хейфец просил выйти на сцену и в метре от зрителя сказать что-то важное — и очень искренне. Для некоторых это было сложно, но я считаю, что так и надо, так и должен актёр работать.

 

У тебя такое бывает, что одной работой гордишься, а за другую стыдно?

Сначала это преследует, мучает, потом настигает тебя, ест. Потом понимаешь, что с этим придётся жить, но зачем жить с этим в вечной тревоге? Ну стыдно, ну мне не нравится, но люди ходят, деньги платят, смотрят на меня. Отношусь к этому как к работе. Я совершенно точно понимаю, что ничего такого не сделал, без чего бы этот мир не прожил. Бывает, вводят тебя в спектакль, а для спектакля это очень травмоопасно. Нужно какое-то время, чтобы обрести себя там, а потом уже можно запросто звать людей. Другое дело, понимаешь, я же не на себя посмотреть зову человека, а на спектакль. А бывает, ты играешь в спектаклях, в существовании которых, в принципе, сомневаешься. Не то что мне не нравится, просто зачем эти спектакли вообще нужны? То есть мне за себя не стыдно, а за спектакль стыдно.

 

 
 
Правильная фраза, что зовёшь не на себя, а на спектакль...
 
Ну человек же всё вместе будет смотреть, или он что, будет на каких-то сценах закрывать глаза?
 
 
А что для тебя современное актёрское существование?
 
Тут всё просто: точное существование всегда современное. Я люблю Театр. Я не люблю «жизнеподобие на сцене», я не люблю истерики, физиологию.
 
 
Всё должно быть стилизовано?
 
Ну, сейчас всё, так или иначе, стилизовано. Сейчас есть курсы, которые уже играют спектакли в первый год обучения, показывают вербатимы. Всё имеет право на существование, но — если говорить о моих собственных пристрастиях — я люблю, когда создаётся другой мир.
 
 

 
 
В спектакле «Отцы и сыновья» зритель сидит очень близко и видит всё в мельчайших подробностях. Невозможно спрятаться за фишки или приспособления.
 
Да-а. Согласен. У тебя нет ничего: ни мизансцены, ни вспомогательных символов, ни света, ни бутафории. Я много думал об этом спектакле. Мой мастер (Олег Кудряшов), когда приходил на спектакль, сказал: «Кто-то на правильном пути, кто-то нет, но для того, чтобы сыграть этот спектакль так, как его поставил Хейфец, нужно приложить огромные усилия». Думаю, это нескоро случится. Главное — нажить, нарастить в себе почву для конфликта, иметь огромный вопрос, понять позицию свою и оппонента, чтобы иметь достаточно причин в одном слове, жесте выразить всю свою точку зрения. Было очень много проблем при постановке: и административных, и творческих, которые очень мешают тому тонкому моменту, на котором настаивает Леонид Ефимович. Ещё надо учиться затрачиваться. Просто так этот спектакль не пройдёт. Честно скажу, у меня не получается. Я ещё не нашёл эту шахту, куда надо направлять все усилия.
 
 

 
 
Да, есть спектакли, где, если не будут произведены актёром какие-то подлинные, внутренние траты, ничего не сработает. Но вот наступил день, ты приходишь в театр, нужно играть спектакль. Вот ты в гримёрке, уже звонок, всех зовут, а ты понимаешь, что тебя совершенно не трогает этот спектакль. Как ты с этим справляешься, как ты себя расшатываешь?
 
Слушай, не знаю. Я считаю, что не всегда надо быть каким-то «расшатанным», каким-то, как говорит Хейфец, «заведённым». На этой почве у нас тоже с ним было много разговоров. Один раз я был на творческой встрече с Богомоловым, и, помимо многих вещей, которые он высказывал, и с которыми я был не согласен, он сказал много вещей, которые для меня очень важны. В теории все было красиво, но на практике все как-то иначе. Он считает, например, что в его спектаклях артист должен выходить на сцену пустой. Он должен быть абсолютно обнулённый. Чтобы было абсолютно чистое восприятие и всё, что дают ему партнёры, попадало и начинало как-то работать. Самое главное, что режиссёр и ты сам должен требовать от себя — это быть честным с самим собой. Тебе надо внести событие и для этого надо что-то с собой сделать, а ты понимаешь: не сегодня, не сейчас, не здесь, пошло всё! Весь кайф в том, что ты должен сделать то, что нужно, но сделать это так, как ты сделаешь это только сегодня и только сейчас — честно по отношению к себе и к окружающим людям.
 
Выйдешь, скажешь текст какой-то, на тебя кто-то как-то посмотрит, и ты уже как-то к этому отнесёшься, зацепишься, и пойдёт.
 
 

 
 
Но это в театре, где есть путь, который можно пройти от начала к финалу. А в кино, где нужно войти в кадр и играть сцену, где чаще всего нет ни атмосферы, ни времени, вокруг все мешают и отвлекают, партнёры не сразу идут на контакт. Как ты с этим справляешься?
 
На третий день как-то, так или иначе, находится какой-то общий язык. А если его сразу нет — зачем уверять друг друга в том, что он есть? Нет, так нет. У тебя серьёзная сцена с Броневым, ты подойдёшь, посмотрите друг другу в глаза, и найдется контакт? Но это же бред. Чаще всего это фейл и «всёр». Но ничего.
 
 

 
 
Вот сейчас, в этом году, в этом возрасте, здесь — есть ли у тебя такой материал, который ты бы очень хотел сыграть?
 
Современный порыв какой-то? Я в этом смысле не готов брать на себя ответственность, вот я поэтому никогда не буду режиссёром. У меня есть своя точка зрения и дай бог, чтобы меня хватило на близких и дай бог ещё на кого-нибудь. Если я себя не могу собрать в кулак и что-то прояснить, что я могу тебе втюхивать?
 
 
Ты сказал по поводу ответственности, что не хочешь и не готов её брать? Но ответственность — это определённый выбор. Выбор того пути, который считаешь правильным.
 
Я люблю ответственность и беру её с удовольствием, но стараюсь не утащить больше, чем могу. Не обольститься на свой счёт. И то не получается. Знаю, что в жизни всегда придётся от чего-то отказываться, всё время будешь что-то терять. С этим надо смириться и спокойно к этому относиться. Это нормально, это закон, правила игры. Вот, например, репетирую я с одним режиссёром. Я не приемлю ни его способ репетиции, ни то, что он делает, ни его тон, ни метод, мне дико сложно, тяжело. Никакой речи об удовольствии быть не может. То, что я делаю, мне кажется глупым, странным, нелепым. Но при этом я не говорю ему об этом. Я не говорю: «Всё это хрень собачья, объясните мне хоть что-то!» Когда он мне начинает объяснять, мне кажется, это всё какая-то демагогия. По сути, он мне так ничего и не говорит. Но я же не говорю: «Уберите меня из этого спектакля, у вас много молодых актёров, которые могут это делать!» Почему-то я это не делаю. Я себя успокаиваю мыслями: «Макар, и с этим нужно научиться справляться, и это тоже опыт. Хороший актёр отличается тем, что он может работать с любым режиссёром, постарайся!» С другой стороны: почему? зачем? Может, это малодушие, а может, он всё-таки хоть что-то понимает, а я не понимаю. Надо до конца в этом разобраться. Но бывают моменты, когда я понимаю, что сейчас я точно знаю, и тогда я имею право на всё! «Иди и сделай то, что ты хочешь».
 
 

 
 
Ты очень спокойный и всегда находишь компромисс, а бывает, что что-то бесит и всё — забрало падает?
 
Нет. Даже в жизни нет. Может, только с женой и то, только, знаешь, «астрально». Ну, то есть я не накричу, а про себя «накричу».
 
Я не считаю себя каким-то особо талантливым и одарённым артистом, для меня много важнее какие-то простые вещи: человеком хорошим остаться, быть честным, остаться хорошим другом, мужем, сыном. Человек должен любить свою землю. То, что сейчас происходит в нашей стране, и та земля, на которой мы живём — это же разные вещи. Люди придут, уйдут, земля останется.
 
 

 

Разговаривал Иван Ивашкин.