Дмитрий Волкострелов

Режиссёр. Создатель театра post

«Жизнь, как мы ее проживаем и наблюдаем сегодня — достаточно непредсказуема. Мы каждый день просыпаемся в какой-то другой стране, и она с каждым днём кажется всё хуже и хуже. И возможностей лично у меня сделать ее лучше, все меньше»

29 и 30 декабря на Малой сцене Театра Наций прошла премьера спектакля «Русскiй романсъ» Дмитрия Волкострелова. Превью постановки было показано в рамках фестиваля NET. Уже тогда было ясно, что эта работа отличается от того, что режиссёр делал раньше. Елена Смородинова поговорила с Дмитрием Волкостреловым о том, как проходит кастинг поющих актрис, о подлинной интимности в разговоре со зрителем и о важности текста.

 

Ты известен работой с современными текстами. Как вообще появилась идея взяться за классический романс?

В Театре Наций этот сезон посвящен русской классике, и мне тоже предложили подумать на эту тему. И я решил, что можно попробовать поработать с русским романсом.

 

Было принципиально, чтобы звучали романсы, написанные до 1917 года?

Можно сказать, что после революции жанр русского классического романса прекратил свое существование. Ведь это индивидуальный жанр, индивидуалистический даже. Он в большей степени не про композитора, не про стихи, а про человека, который исполняет романс здесь и сейчас. После революции из страны исчезли люди, которые могли это делать, исчезла среда, пространство для их исполнения. Ведь революционная песня — хоровая. «Интернационал» сольно не поют. Как-то «бытовали» городской и жестокий романсы. Можно даже, наверное, сказать, что сегодня они в какой-то степени трансформировались в шансон. С романсом произошло то, что происходит со многими жанрами: развиваясь, обретая популярность, так или иначе, высокий жанр, в том числе, и «опускается».

 

Но ведь все говорят о том, что сейчас «время индивидуалистов», почему же этот жанр не может возродиться?

В своем изначальном предназначении, смысле, кажется, что не может. Романс был отчасти инструментом коммуникации между людьми. И современному человеку такой инструмент, кажется, не нужен. Просто потому, что сами принципы и задачи коммуникации у нас сегодня иные. Сегодня есть, например, «Романтика романса». Но я и команда спектакля никак не можем соотнести себя с таким явлением как «Романтика романса». Потому что, на мой взгляд, многие вопросы собственно романсу там не задаются. Я опросил человек 30-40 друзей и знакомых, задавал вопрос: «Готовы ли вы пойти на концерт романса?» Оказалось, мало кто хочет и готов идти на концерт. Но это наверное еще и потому, что собственно ситуация концерта противоречит изначальному назначению жанра. В ситуации концерта тот диалог, о котором мы говорим, вряд ли возможен. Романс индивидуалистичен с точки зрения исполнения, а с точки зрения коммуникации, это ведь диалог, и достаточно интимный.

 

 

В спектакле играют четыре актрисы. Для тебя это принципиально женская история? Как ты их выбирал?

В принципе романсы изначально пели женщины. И тут заключён парадокс: музыку писали мужчины, тексты мужские, а пели женщины. В спектакле нам хотелось исследовать и эту ситуацию тоже. Был длительный кастинг, хотя мне очень не нравится это слово, скорее — знакомство. Важны были, прежде всего, человеческие качества, готовность не к откровенности даже, а к диалогу, достаточно интимному диалогу. Романс — это же очень интимный диалог. Сегодня, мне кажется, не все на него способны. Мы часто бежим от этого диалога, выгораживаем свою личную территорию. Кстати, к вопросу о диалоге и интимности. У тебя открытые страницы в фейсбуке и инстаграм, открытый ЖЖ, какой-то давности... Который был взломан (смеется), по-моему...

 

Ты специально не ставил замки?

Принцип Интернета — это в том числе и принцип открытости. Был момент, когда я пользовался lаst.fm, это такая штука, популярная лет 7 назад. На плеер и компьютер ставится программа, которая анализирует всю музыку, которую ты слушаешь, составляет твои плей-листы, хит-парады. И вот она у меня тоже была открыта, то есть любой человек мог увидеть, что я с компьютера слушаю музыку — значит, вероятно, нахожусь дома. В определенный момент меня несколько напрягло, что любой человек может узнать, какая у меня самая популярная композиция, а потом я подумал: «А что в этом такого ужасного, мне же нечего скрывать, если я не делаю чего-то плохого?» Но очевидно, что открытость в Интернете, и открытость в пространстве романса — это несколько разные открытости.

 

Неужели в Москве так трудно найти поющих актрис? Те же выпускницы мастерской Кудряшова, к примеру.

Дело не в том, поет актриса или нет, умеет она это делать или нет. Вокальные данные для нас в этой истории не являются чем-то определяющим и главным. В конце концов — петь может каждый человек. Есть такое выражение «певец ртом». Это такое ироничное определение, возможно даже слишком ироничное, но с другой стороны, такое часто встречаешь, когда поет только рот. Все звучит, и звучит очень красиво, но кроме этого — ничего нет. Я прекрасно понимаю: красивое, правильное и точное исполнение — это важно. Но мне кажется, наша история скорее про другое. Не про идеальное исполнение. Она, прежде всего, про человека. А человек, к счастью, не идеален, не совершенен. Для совершенства всегда чего-то не хватает. И в этом и есть, наверное, подлинная красота, подлинное совершенство. Незнание, неохватность целого от невозможности увидеть все, всю картину целиком, — это важно. И это постоянное отсутствие чего-то или кого-то есть и в спектакле: одной из актрис нет, на каждом спектакле нет одной из четырех исполнительниц, и это постоянное отсутствие кого-то из нас очень важно, быть может, даже важнее собственно нашего присутствия.

 

 

Твой театр очень внимательный к языку. Для тебя ключ — язык?

Конечно. Ты же имеешь дело прежде всего с текстом. Театр начинается с текста. Так или иначе. Текст всегда изначален. И в каком-то смысле профессию режиссёра я ощущаю в хорошем смысле вторичной по отношению к драматургу и автору. Потому что и автор, и драматург — люди, которые находятся перед чистым листом. Они создают мир, некое «что-то», а ты, режиссёр, работаешь с «чем-то», что уже создано.

 

То есть в твоей иерархии драматург над режиссёром?

Иерархии надо стараться избегать. Мне не очень нравится вот это «над», «под», «сверху», «снизу». Драматург — это партнёр, ведущий партнер.

 

А есть сейчас кто-то, чьё произведение отражало бы дух времени?

Все так или иначе отражают. Стас Михайлов тоже отражает, как бы это ни звучало. Так что я не стал бы выделять что-то одно. Просто какой-то звук тебе ближе, а какой-то дальше. Ведь и дух времени сегодня у каждого свой. В прошлом сезоне вы работали на Таганке с «Группой Юбилейного года».

 

Что для тебя стало самым важным в этом опыте?

Отвечу просто: работать можно практически в любых условиях. Это возможно.

 

У тебя, как у режиссёра, есть чёткая линия, которой ты следуешь?

Я стараюсь это делать, выстраивать какой-то контекст, безусловно. Но это непросто. Потому что одно дело — когда ты постоянно работаешь в одном театре, а другое — когда работаешь в разных условиях и с разным контекстом: в театре post — с одним, в Театре Наций — с другим, на Таганке — с третьим. И тогда единую линию не очень получается выстроить. Она часто получается прерывистой, но от этого, я надеюсь, не перестает быть одной и той же линией.

 

А сверхзадача? Во что-то эта линия должна трансформироваться?

Жизнь, как мы ее проживаем и наблюдаем сегодня — достаточно непредсказуема. Более того, можно сказать, что сегодня мы скорее живем только в настоящем. Не в будущем. В том числе и оттого, что, кажется, не очень можем на него влиять. Мы каждый день просыпаемся в какой-то другой стране, и она с каждым днём кажется всё хуже и хуже. И возможностей лично у меня сделать ее лучше, все меньше. Поэтому сложно говорить, куда это всё выйдет, во что трансформируется, неизвестно. Надо продолжать работать.

 

 

А в другой стране ты себя представляешь?

Честно говоря, такие мысли иногда появляются. Действительно появляются, что скрывать. Но, с другой стороны, я понимаю, что работа, которую мы делаем, очень связана с русским языком. Работать на длинной дистанции с другим языком, с другой культурой мне не представляется возможным.

Разговаривала Елена Смородинова

Фотограф Нина Сизова