Как живет Театр.doc: хроника событий.

Директор Театра.doc Елена Гремина последовательно рассказывает, что случилось и как это происходило.

«С утра нашему артисту позвонили «доброжелатели» и предупредили: лучше всё отмените, потому что придут силовики...»

Ещё минувшей осенью в Театре.doc успешно и многолюдно прошёл фестиваль «Любимовка», а уже к концу года театр оказался в буквальном смысле на улице. То, что происходило с подвалом на Трёхпрудном, широко обсуждалось и комментировалось, но никак не складывалась в единую картину. Информация поступала в основном из новостной ленты «Фэйсбука» и чьих-то комментариев. Как же было дело на самом деле? Oppeople встретились с одним из руководителей Театра.doc, сценаристом и режиссёром Леной Греминой, разговор проходил в центре Мейерхольда, где команда Театра.doc репетирует новый спектакль. Елена подробно рассказала о том, что происходило все эти месяцы, что такое Театр.doc и каким команда театра видит его в будущем.

 

Вы сейчас репетируете вторую постановку в качестве режиссёра?

Да я должна была уже давно третью выпускать, но вместо этого третий месяц занимаюсь поисками помещения, ремонтом и логистикой.

 

С чего всё началось?

Ещё совсем недавно у нас были какие-то реформы относительно прав человека, и вдруг всё начало вертеться в другую сторону. Большой вопрос: это запрос общества, которое хочет чего-то консервативного, или это власти сообщают свою волю людям, и люди, желающие угодить власти, начинают этого «хотеть»? Это вопрос. Это я не знаю.

 

Скорее уж — авторитарный?

Авторитарный — он же тоже может быть прогрессивным. Взял Пётр и всем велел танцевать менуэты и брить бороды. Он хотел прогресса. А консервативный — это в смысле «а давайте вспомним, что у нас есть „ценности“». Ценности сразу вспоминаются какие-то ужасающие, а не те, что в действительности были. Я сейчас делаю серию исторических спектаклей про то, что ценности у нас были другие. В частности, одна из историй про спор Нила Сорского и Иосифа Волоцкого(Православные святые — Прим. ред.) о том, как и почему в России не было инквизиции. В то время, как мы помним по книжке «Тиль Уленшпигель», горели костры в Испании, Италии — всюду, а у нас — нет. Старцы, ученики Нила Сорского, — объяснили, что это страшное высокомерие — считать, что ты здесь, на земле, можешь решать, что есть ересь, кто ведьма. То, что расстреляли этих несчастных журналистов из «Charlie» («Charlie Hebdo», французский сатирический еженедельник. — Прим. ред.) — это, кстати, та же история. Ты присваиваешь себе право судить по религиозным вопросам. С точки зрения наших старцев, это ересь. Спрашивай с себя. И это ценность! Другой спектакль будет про раннюю отмену смертной казни. Елизавета ведь отменила смертную казнь, а никто этого не знает, потому что нам втюхивают, что наши ценности — это «папа с розгой», но это не так! Абсолютно не обязательна нагайка. У нас ценности есть — в ассортименте! И та копеечка, которую девочка подаёт Достоевскому-каторжнику («Записки из Мёртвого дома». — Прим. ред.) — это тоже ценность. Она же не спрашивает его: «Покажите-ка ваш приговор, по какой статье вы сидите, а-а, вот за эту — не полагается». История Владимирки (нынешнее шоссе Энтузиастов, по нему каторжников отправляли в Сибирь. — Прим. ред.) — это тоже наши скрепы.

 

 

С чего началась вся ситуация с Театром.doc?

Сначала какие-то «доброжелатели» стали озвучивать: «Вами недовольны наверху», «Вами недовольна Администрация Президента», «У вас будут неприятности». Это начали говорить ещё в феврале прошлого года. «Снимите и не играйте больше некоторые спектакли», «Не делайте эти мероприятия» и т.д. Но это же бездна — тут только начни подобную «самоцензуру», и до чего ты докатишься? У нас есть какие-то милые спектакли, типа «Обними меня», а есть «Час 18». Репертуар совершенно разный, но кто-то решил нас цензурировать. Я сказала, что такого не может быть. Это были первые моменты. Потом в марте мы показали — в рамках «Золотой маски» — давно запланированное мероприятие «Дневники Майдана», пьесу, написанную нашими киевскими друзьями, которые много лет приезжали к нам. Они собирали материал с первых дней Майдана. Это действительно такая театральная документалистика, хроника всего противостояния. И нам после показа звонили «сверху» со словами: «Что это у вас было?! Что вы себе позволили?» Самое неприятное, что нет каких-то озвученных требований, объявления: «Вы нарушаете то-то». Мы ничего не нарушаем, у нас очень жёстко с возрастными рейтингами: всё, что может хоть как-то смутить ребёнка, ребёнок не увидит. Хотя при этом есть и детские, и подростковые спектакли.

 

 

Ведь у директора театра нет перечня тем «о чём нельзя ставить спектакли»?

Об этом надо догадываться. Понимаете? Нам всё время апеллируют к каким-то «неписанным правилам». «У вас будут неприятности. Почему — неизвестно, но вы себе много позволили». Мы себе ничего не позволяем, мы просто себе тихо работаем. Мы независимая некоммерческая организация; мы не сдаём наше помещение под корпоративы, как многие, простите, государственные театры, а занимаемся только театральной деятельностью. Вот. Дальше были ещё звонки. Но всё это были невнятные истории о том, что нами кто-то где-то не доволен. Вот Мединский же озвучил, что он не доволен «Артдокфестом» (в этом году «Артдокфесту», крупнейшему кинодокументальному фестивалю в России, было отказано в государственной поддержке, в связи с «антигосударственными высказываниями» президента фестиваля Виталия Манского. — Прим. ред.). Это совершенно несправедливо, но, тем не менее, нам даже такое нельзя предъявить, потому что я вообще публично не высказываюсь по всем этим моментам. Я против войны и считаю, что это внутреннее дело Украины, но никак не высказываюсь, кроме «остановите войну», или же провожу акции поддержки людей в тюрьме, причём с обеих сторон. Потому что человек в тюрьме — это человек в тюрьме. Если это твой коллега — ты обязан его защищать. Тем не менее, у меня нету такого мрачного взгляда. Я вижу, простите за пафос, «новую Россию», я встречаю очень много хороших людей, много людей, которые помогают, те же добровольцы, которые сейчас работают на стройке нового Театра.doc. Есть просто такая старая добрая традиция, она существовала ещё во времена татаро-монгольского ига — «они отдельно, мы отдельно». Может быть, это очень плохо, а может быть, только в том случае человек становится по-настоящему свободным, если он в принципе никогда не солидаризируется с властью. Художник — всегда отдельно, он всегда в сложных отношениях с властью. Требовать от него лояльности — это безумие и, мне кажется, это должны понять. А потом они нашли слабое место. Действительно, мы не успели согласовать перепланировку (вместо одного из окон сделали пожарный выход. — Прим. ред.), которую сделали по требованию пожарников. Я считаю, что пожарные были совершенно правы, и мы всегда делали, что они говорят, потому как подвал — это действительно опасное при пожаре помещение, в отличие от особняка на Разгуляе (новый Театр.doc), в котором девять окон. Мы писали письма. Просили оставить наше помещение, дать дополнительное время, чтобы или согласовать новую планировку, или вернуть прежнюю, учитывая, что мы 12 лет арендовали это помещение. И многие люди за нас просили. Но «доброжелатели» сказали, что всё уже было решено заранее, и это было решение московских властей. Сейчас у нас заключён договор субаренды, и если что-то случится, есть и план B, и план C. Главное, мы поняли, что есть некое сообщество, люди, которые готовы помочь, а мы сами готовы заниматься театром и идти на определённые жертвы.

 

 

А что случилось 30 января?

У нас был давно запланированный показ документального фильма. Он уже показывался в Москве и, забегая вперёд, скажу, что полковник из Следственного комитета сказал, что фильм совершенно безобиден, его даже можно показывать по «Первому каналу». Так случилось, что это совпало с митингом на Тверской, но это были последние дни в нашем помещении, и отменять всё было как-то обидно. Мы и так достаточно травмированы, что пришлось уйти «в никуда». С утра одному из наших артистов позвонили «доброжелатели» и предупредили: лучше всё отмените, потому что придут силовики. Нас столько пугают, что мы не можем каждый раз отменять и, опять же, что мы плохого делаем? Мы ничего не нарушаем! Днём пришёл опер и сказал Севе Лисовскому (актёр Театра.doc), который был в тот момент в театре: «У вас фильм с таким названием — „Сильнее, чем оружие“, отмените!» Сева стал объяснять, что фильм не про оружие, он совершенно безобидный, отменять мы ничего не будем, приходите к нам как зрители. Я всё-таки написала предупреждение в фейсбуке. Вечером, через 3 минуты после начала, несколько человек (силовиков), сидящие в зале, прервали картину, сказав, что в театре заложена бомба. То есть они пришли, сели и стали ждать, когда начнётся фильм. Если заложена бомба — нужно же уходить, эвакуировать людей, а не ждать? Непонятно. Дальше они очень медленно, невзирая на бомбу, переписали людей, а потом всё так же, невзирая на бомбу, вместе с нашим Стасом (техник) в роли киномеханика, смотрели фильм. На мой вопрос, что же это было такое, они, видимо забыв, что работают в Министерстве культуры, ответили: «У нас служба такая». Вероятно, бомба была предлогом, чтобы войти в театр. Дальше они устроили там какой-то дебош, потому что, когда мы вошли, мы увидели раскрошенные в щепки двери и декорации. Зачем это всё было делать, совершенно непонятно. Кроме того, они увезли «трофеи»: компьютер с партитурами спектаклей, компьютер нашего Севы Лисовского, лауреата «Золотой маски», и забрали наших ребят. Когда Сева написал, что их забирают и выносят какие-то опечатанные предметы из театра, я написала в фейсбуке, что нужен адвокат. И мы поехали с Угаровым (режиссёр, драматург. — Прим. ред.) в театр. Обнаружив, что одну из дверей они забыли опечатать, мы вошли внутрь и увидели весь этот разгром. Сфотографировали его. Дальше поехали в ОВД Пресня, где встретились с адвокатами, которые уже помогали нашим ребятам.

 

 

А каков был официальным повод, по которому забрали ребят?

Официальный был не известен. Даже когда они опечатывали двери — там не было печатей, просто бумажки с подписью. То есть «день был без числа». Ребят забрали, чтобы они «дали объяснения». Когда забирали вещи, тётенька-дознаватель с торжествующим видом сообщила, что «у вас нашли экстремистское подполье». Потом, убедившись в невинности того, что мы делаем, они поняли, что это не тянет на экстремистское подполье, и версия с экстремизмом тоже слилась. Дальше возникла история — такие ли у нас документы, и имеем ли мы право показывать фильмы. Меня вызвали в специальный кабинет Министерства культуры, выдали, наконец, официальную бумагу, что я вызываюсь давать объяснения. Нам вменяли, что мы показывали фильм без прокатного удостоверения. По этому вопросу было много споров, но одиночные некоммерческие показы возможны. Чтобы не влезать в длительные споры, я ответила по совету друзей: «Вы знаете, мы хотели показывать фрагменты фильма». Поскольку они просмотр прервали на третьей минуте, никто не может сказать, что мы в последний момент не передумали. Эти дяденьки закричали мне, что это сказки, а я ответила, что у нас был предновогодний вечер сказок: «У вас — бомба, у нас — фрагменты». Такая вот история. И там дяденька мне грозил: «Вам мало?» Недавно «доброжелатели» передали, что в следующий раз будет ещё жёстче. Но, знаете, так жить нельзя. Пусть говорят прямо, и мы на это будем отвечать. А в Минкультуры я больше не пойду, пусть или сами приходят как зрители, или вызывают в суд. И я приду с адвокатом. В тот раз я пришла к ним с Максом Курочкиным (драматург.— Прим. ред.), который, в отличие от меня, был в тот день в театре. Но они сказали, что «вызвали только её». Я оказалась в кабинете, где был типично гэбэшный допрос; я была одна, а их двое. Ситуация, которую надо избегать, как из книжек про 30-е годы, потому что они могут сказать, что я пыталась кого-то покусать или, как они любят говорить, «сорвать погон», «удушить галстуком». Больше этого не будет. Только при свидетелях и в другом месте. А так — что сказать вам ещё? Конечно, это всё очень, очень неприятно. Надеюсь, это станет просто каким-то «опытом». Ужасно неприятно видеть свой театр в таком состоянии, когда там всё растоптано, а потом оказаться на улице.

 

 

Поговорим о хорошем, о стройке. Я так понимаю, что из старого Театра.doc уже перевезли оставшиеся там вещи?

Ничего не перевозили, наше шмотьё лежит по друзьям.

 

А когда будет открытие?

14 февраля, но сегодня там произошло первое мероприятие. Студенты курса Разбежкиной и Угарова делали доклад про документальный театр. С 14-го и до лета мы проработаем, потом начнём уже капитальный ремонт.

 

 

Много народу помогает на стройке?

Да. Это, конечно, очень приятно. На улице подходят и говорят: «Когда к вам можно прийти помочь?» Это для меня удивительная история.

 

Конкретно сейчас — что нужно в новом театре?

Нужна помощь — и мужская, и женская: красить, чистить, разбирать. Нужны маски, кисточки, краска, бутерброды — всё на свете. Работа идёт с 12 до 18 часов, иногда и позже. Чтобы узнать подробности, надо связаться с Алексеем Крыжевским или Ильясом Тамеевым. Они могут сориентировать. А до 8-го февраля на Планете.ru мы собираем деньги на ремонт. Уже собрали заявленную сумму 500 000, но, на самом деле, нужно около миллиона. А теперь несколько вопросов для тех, кто никогда не был в доке и не знает, что это такое.

 

Если сформулировать в одном предложении, направление Театра.doc — что это такое?

Я надеюсь, что это место, где люди с сильным мотивом делают то, что хотят.

 

 

Исчерпывающе. А что такое современное актёрское существование?

По моему мнению, всё зависит от конкретного произведения, от конкретного мотива, конкретной эмоции, с который вы начинаете работать. Для меня самое главное — это сильный мотив. Чтобы человек что-то очень сильно хотел сделать. Чтобы была страсть, и было, что сказать.

 

А что такое «вербатим»?

«Вербатимом» сейчас называют всё, но вообще это значит «дословно». Это когда актёр идёт куда-то работать по выбранной теме, говорит с каким-то персонажем и потом приносит этого персонажа с собой. Если всё это сделано хорошо — почему-то создаётся художественный образ. Пристальное, документальное внимание к речи. Это не совсем поддаётся логике. Если просто прочесть текст на бумаге — он не производит такого впечатления, как если его слышишь. Например, один персонаж все важные слова повторяет по два раза. «А там летают, летают вертолёты, вертолёты». В этом есть что-то такое, что мы даже не можем объяснить. Речь нам дала такую информацию. Заминочки, маленькие придыхания, паузочки — это снимок речи, который делает актёр, внося туда свою природу и личность. Документальный театр — это не документальный фильм, это, скорее, подобно исполнению музыки. Музыка — она ведь является неким документом, а исполнитель делает её особенной.

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин.