Дмитрий Сердюк

Актёр театра на Малой Бронной и театра Наций

Хорошенечко промыть человеку и душу и голову, чтобы он вышел из театра с бурей внутри.

На сцене театра на Малой Бронной появился новый спектакль «Формалин», история о преступлении архитектора Блотта, который похитил ребенка и надел на него шкуру своей убитой собаки. Поступок кажется чудовищным и непонятным, но спектакль раскрывает его истинные мотивы. Oppeople поговорили с исполнителем главной роли, актером Дмитрием Сердюком, о спектакле, фатализме и творческом пути.

 

Меня очень впечатлил спектакль «Формалин». Ты впервые работал с «новой драмой»?

Сергей Голомазов собрал нас и прочитал нам пьесу Анатолия Королева «Формалин», это было около года назад. У артистов тогда были разные мнения, некоторым она не понравилась. Сергей Анатольевич Голомазов переписывал её: в частности, он добавил монологи про собак, это была его идея. Монологи создавались вместе с артистами и драматургом.

 

А ты понял Блотта? Оправдал его для себя?

Мне важно оправдать своего персонажа, иначе у зрителя будет ощущение, что актер как бы отстранен от своего героя. Как артист я его, конечно, оправдываю, а как человек, у которого тоже есть сын... Не знаю, как бы я отнесся к подобному. Вопрос открыт — так же, как и в спектакле. Мы не говорим, кто прав, а кто виноват, и ни на кого не показываем пальцем. В чем-то я согласен с Блоттом. Но его поступок не лишен чего-то страшного и безумного.

 

 

Почти у всех героев спектакля есть свои личные монологи-воспоминания, связанные с собаками. У тебя есть такие воспоминания?

Да, есть. Я родился в городе Харькове. У меня была собака, когда я учился в школе. Мне подарили её еще щенком, и когда я уезжал в Москву, мне пришлось её оставить, отдать друзьям. Никто не мог с ней справиться, порода была непростая — стаффордширский терьер. Пес слушался только меня. Я его не боялся, а вот все остальные члены моей семьи побаивались. Поэтому пришлось отдать. Конечно, в хорошие руки — друзьям. Но, тем не менее, я расстался с ним, а потом новые хозяева переехали в другой город, и мы совсем потерялись. Он был моим хорошим другом, и я чувствую себя предателем, но тогда ничего не мог поделать.

 

О чём получился ваш спектакль? О чём ты играешь?

На поверхности лежит вопрос любви к животным, но это, конечно, очень плоско. А если копнуть глубже — проблема человеческих взаимоотношений, понятие любви к ближнему. Пьеса Королева, конечно, не отвечает ни на один вопрос, как и спектакль. Они только задают их. Это было бы идеально: пьеса задает вопрос, спектакль на него отвечает. У Сергея Анатольевича, конечно, есть ответы на эти вопросы, но в спектакле он не навязывает их зрителю. Оставить зрителя на выходе из зала без надежды — это очень серьёзный поступок со стороны художника. Но, наверное, у Голомазова и была такая задумка: хорошенечко промыть человеку и душу и голову, чтобы он вышел из театра с бурей внутри. Там было много вариантов повернуть пьесу и сделать финал светлым. Но вот сейчас я ставлю себя на место зрителя и понимаю, что выбор ведь все равно остается за мной: обвиняю я Блотта или оправдываю.

 

Что было самым сложным в процессе работы?

Найти форму и язык: как, через «что» это играть. Пьеса по большому счету очень литературная. Её интересно прочитать одному, поразмышлять, но перевести на язык сцены — очень трудно. Она и сейчас местами литературна. Мы долго искали язык, и в конечном итоге нашли монологи-воспоминания. Было сложно найти стиль, здесь помогла музыка. Голомазов умеет найти правильное музыкальное решение. Затем были придуманы и пластические выражения: идея с использованием краски, теннисных мячей, аквариума с водой. Это придумал замечательный художник Николай Симонов. Я помню, как поменялись ощущения, когда мы сначала репетировали без декораций, а потом с ними. Вообще рассказы о собаках в спектакле — это модель потери, причем как фактической — пса, девушки и т.д. так и какого-то ощущения или эмоции, чего-то неуловимого, что уже не вернуть. Это страшно — осознавать, что чего-то уже никогда не будет в твоей жизни. Конечно, работая над ролью, я думал и о своих потерях. Каждую роль можно оживить только своей личной, интимной болью, светлой или темной — неважно.

 

Как получилось, что в 24 года ты работаешь одновременно в нескольких театрах?

Я работаю в двух театрах: в театре на Малой Бронной и в Театре Наций. В общей сложности четырнадцать постановок. Я поступил на второй курс ГИТИСа на добор к Голомазову, хотя мечтал поступить в Школу-студию МХАТ. Со второго курса стал работать в театре на Малой Бронной и работаю здесь уже 7 лет. В Театре Наций работаю второй сезон, играю в спектакле «Укрощение строптивой». Сейчас мы репетируем с Робертом Уилсоном, он делает сказки Пушкина.

 

 

Что тебе нравится играть больше всего?

Пока главная роль в моей жизни — Верховенский в «Бесах», потому что это была первая большая роль в театре, которую я начал репетировать еще в институте. Это был дипломный спектакль, который Голомазов перенес потом сюда, на эту сцену. Эта роль дала мне большой толчок в жизни.

 

Бывает, что ты сомневаешься в правильности выбора профессии?

Я никогда не задумывался о том, что мог бы быть в другой профессии. Мне всегда было понятно, что я буду актером. Я не мечтал стать ни летчиком, ни космонавтом, а мечтал быть хорошим артистом. Я не могу сказать, что у меня есть ряд ролей, которые я поставил себе целью сыграть, или что я хочу стать художественным руководителем театра, или получить звание народного артиста. Таких желаний нет. У меня есть какие-то ощущения, которым я следую. Иду наощупь, по этим вот ощущениям.

 

 

Веришь ли ты в судьбу?

Верю, я — фаталист. И в моей жизни было много случаев, которые меня уверили в этой позиции. Например, моё поступление. Я так хотел поступить в школу-студию МХАТ, тогда курс набирал Роман Козак ия не поступил, стоял и рыдал в Камергерском переулке. Ко мне подошла Алла Покровская, сказала, чтобы я не расстраивался и попробовал поступить в ГИТИС. Я пришел к Каменьковичу. Он меня слушал два дня, но потом сказал, что не может взять, так как курс уже набран. Я уже поехал на Курский вокзал, покупал билет... Не знаю, как и кто нашел мой номер телефона, но мне позвонил Каменькович, попросил вернуться, сказал, что меня хотят послушать еще раз, уже другие люди. Так я попал к Голомазову. Слишком много обстоятельств, которые кажутся просто счастливыми совпадениями: ведь я мог уже ехать на поезде, или в метро, могли не найти мой телефон и т.д. А сам факт, что меня взяли сразу на второй курс! Такие знаки, такие подарки судьбы — они повсюду, просто надо научиться их видеть, не бояться их, следовать им. Хотя это бывает трудно. И еще я верю в мир, который создает артист, на сцене и у себя в голове и душе. Я верю в то, что этот мир никуда не исчезает, он остается в каком-то измерении, в каком-то актерском раю или аду. И это меня подпитывает.

 

А есть что-то, о чём жалеешь?

Я — фаталист, но не буддист, я не могу все принимать безоговорочно. Поэтому — да, жалею, конечно. Я жалею о том, что я мало общался со своим дедушкой, которого нет вот уже шесть лет, жалею о том, что многого у него не успел спросить. Он прошел войну, был очень интересным человеком. И это тоже одна из тех потерь, которые я тащу на сцену. Жалею о том, что мало общался с режиссёром своего детского харьковского театра. Его тоже уже нет. Так что если обобщить — я жалею о потерянных людях и связях.

 

Что тебя вдохновляет?

Мне очень нравятся талантливые люди.

 

Разговаривала Елизавета Арановская.