Наташа Ушакова

Актриса театра Современник

Когда мы выпускали спектакль, у нас у всех были свои личные драмы, мы умирали от неудачной любви...

Наташа Ушакова, выпускница мастерской Сергея Женовача, после ГИТИСа поступила в театр Современник и этой весной участвует сразу в двух премьерах театра («Загадочное ночное убийство собаки» и «Унтиловск»). На новую сцену Театра Маяковского на Сретенке перенесен спектакль Юрия Бутусова "Liebe. Schiller«(раньше спектакль игрался в Петербурге, в театре Ленсовета), в котором Наташа Ушакова играет Франца, сына графа фон Моора. В спектакле участвуют только девушки: именно через них режиссёр смог донести до современного зрителя текст немецкого романтика, написанный в 1781 году. Светлана Репина встретились с Наташей и выяснила, как ей работалось с одним из самых главных режиссёров современности.

 

Спектакль «Liebe. Schiller» Юрий Бутусов сделал по вашим актёрским этюдам в ГИТИСе. Те задумки сильно отличаются в итоге от того, что получилось?

Сильно, конечно. Юрий Николаевич сказал: «Давайте делать Шиллера». Все начали читать Шиллера. Например, там есть такой текст: «Отец вырывает у себя с криком глаза и умирает». Как такое сыграть? Было очень много этюдов в связи с этим, а так как у нас курс актерско-режиссерский, то и парни, и режиссеры показывались: всем хотелось поработать с Юрием Николаевичем. Я пыталась работать над Амалией, потому что это единственный женский образ в пьесе. Ой, у меня были ужасные этюды, такой бред, я все время плакала после них. А потом он увидел какое-то решение языка и понял, что эту пафосную речь легче воспринимать, если все делают девочки. То есть через женщин, через девушек, а тогда мы были еще моложе, наивнее и еще больнее все воспринимали — через нас он увидел решение. Разбойников вырезали, их у нас нет, у нас все про дом и все про любовь.

 

 

А любовь — это смерть.

Да. В спектакле Женя (актриса Евгения Громова, — Прим. Ред.) приводит цитату Ницше именно об этом.

 

А вы сразу в таком градусе существовали?

Вообще — сразу. Когда мы только начали пробовать, и с нами еще были парни, режиссёры и артисты, Юрий Николаевич рассадил нас по углам и сказал: а теперь кричите текст. Я спрашиваю: прям кричать? Он: да вообще, прям сатаней, ты должна его, — Егора Равинского в данном случае, — убить, испепелить этим монологом.

 

И это очень современно и живо звучит, надо сказать, я тоже так иногда ору в порыве чувств. Лучше всего это звучит на сцене, когда внутри есть какая-то личная боль. Когда мы выпускали спектакль, у нас у всех были свои личные драмы, мы умирали от неудачной любви или от каких-то других вещей, поэтому нам так хотелось его играть, мы ждали каждый спектакль.

 

 

А как с Бутусовым работалось? Были моменты, когда вообще не понимала, что надо делать?

Ну, конечно, такое случается всегда. Были, и мы старались, что-то делали с этим.

 

Бывало, что спорили, это вообще нужно — спорить с режиссёром?

Надо, да, и Юрий Николаевич говорит, что надо спорить. Если ты, конечно, имеешь свою точку зрения.

 

Какое оно для тебя — современное актерское существование?

Здесь и сейчас. Театр — живая штука, так нас учили, и шоу должно продолжаться всегда. Зритель выступает основным компонентом в театре. Поэтому когда со зрителем разговариваешь, ты видишь человека, смотришь, как он тебя воспринимает, от этого тоже твое существование зависит. Правда, здесь есть свои сложности. Например, когда ты обращаешься к зрителю, а он молчит. Или говорит какую-нибудь гадость. В «Современнике» мы играем спектакль «Посвящается Ялте» и там я курю на авансцене. И одна зрительница кричит: «Может хватит курить-то!» А у нас условия как раз четвертой стены. Как после этого можно продолжать играть, будто ничего не случилось? Там в тексте у Бродского было много «простите», «извините», «я не хотела», и я сказала: простите. Постаралась как-то это обыграть, но мне, конечно, как половником по голове.

 

 

А как играть любовь?

Надо ее чувствовать. Ну, а как?

 

То есть, если не чувствуешь, то и не сыграешь?

Ну, наверное, так же и сыграешь, как «не чувствуешь».

 

А тебе бывало стыдно за свою работу?

Конечно, и не раз.

 

Насколько стыдно?

Так, чтобы я вышла и захотела, чтоб меня не было, — один раз такое случилось. Не буду говорить, где, я подрабатывала, артистов попросили поучаствовать в одном мероприятии, и вот после этого я подумала, что если кто-нибудь меня увидит, мне будет очень стыдно.

 

 

Ну, главное, быть честным с самим собой. Что такое — быть честным с самим собой?

Жизнь — это такая длинная дорога. И честность бывает субъективна: например, на репетиции мне кажется, что человек плохо себя ведет. Я беру и говорю ему об этом. И на следующей репетиции ничего не получается, потому что он не хочет со мной работать. Иногда нужно просто промолчать, хотя сделать это очень сложно. Надо быть гибким. Эволюционировать.

 

Есть материал, который ты бы хотела сыграть?

Мне очень хочется сыграть в «Чайке». Я часто ее перечитываю, у меня даже в телефоне есть в «заметках» ее монологи. Но уже есть «Чайка» Юрия Бутусова, которая мне очень нравится, поэтому не могу сказать, что я прям мечтаю сыграть этот материал.

 

 

Какое у тебя самое яркое впечатление от учебы у Женовача?

Когда у меня не вышло ни одной работы. Это было на втором курсе. Ты делаешь этюды, их отбирают, потом показ, куда приходят педагоги, зрители, родственники, друзья. И это было всегда очень важно. Сколько у тебя этюдов? Пять! И вот у меня было очень много этюдов. И ни один не прошел. Мне надо было только один раз в массовке выкатиться на коньках. И те, кто не участвуют в показе, помогают убирать реквизит, подмести там... В общем, для меня это был такой удар. Помню — зима, я иду по улице, рыдаю. День — лежала. Так страдала, что не могла выйти и участвовать в массовке и перестановке. Я даже просила педагогов не выходить, но мне такой втык сделали: чтоб была, переставлялась, убирала и выкатилась на коньках.

 

А что самое главное поняла о профессии за время учебы?

К Сергею Васильевичу я попала в серьезном возрасте, когда мне был 21 год. Он в меня поверил и дал отучиться в такой большой семье режфака. Мой курс стал для меня родным, тем, по чему можно скучать всю жизнь. Это и есть самое главное.

 

 

А зачем ты выходишь на сцену?

Если так сложилось, что театру я посвящаю свою жизнь, хочется, чтобы это заставляло людей задумываться о чём-то. Чтобы кто-то вспомнил ошибки свои, поменялся как-то. Вот как раз «Liebe. Schiller» имеет такую потенциальную силу — менять жизнь людей и относиться к своему собственному опыту, чувствам и поступкам как-то иначе.

 

Разговаривала Света Репина.