Глеб Черепанов

Режиссёр

На новогоднем капустнике в театре над Глебом Черепановым шутили, что он «клепает спектакли как пирожки», и действительно за два года молодой режиссёр поставил семь разных спектаклей.

На новогоднем капустнике в театре над Глебом Черепановым шутили, что он «клепает спектакли как пирожки», и действительно за два года молодой режиссёр поставил семь разных спектаклей. Этой зимой в Табакерке вышла его новая постановка «Animal planet» по повести-притче Джорджа Оруэлла «Скотный двор». Глеб рассказал oppeople как он добивался возможности заниматься профессией, с какими проблемами сталкивается молодой режиссёр и каким театром он мечтает заниматься.

 

Вместе с тобой курс Валерия Фокина в Щуке закончили четыре режиссёра. Что помогло тебе остаться в профессии?

Мне кажется, только одно: воля. Я тут не буду оригинален. Думаю, талант или какие-то способности к этой профессии, это и актёров касается, есть у очень многих. У нас ребята в режиссёрской группе делали очень интересные работы. Честно говоря, гораздо интереснее моих. Мне сложно себя как-то анализировать, но, похоже, во мне есть такое качество, как у Симонова в стихотворении: «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла, Такая уж поговорка у майора была»
(Cмеется)

Очень важное качество для режиссёра, сто пудов. Ничего вообще тебя не должно выбивать. Ни-че-го!
(Смеется)

Что бы ни происходило.

 

 

А дипломный спектакль «Смерть Тарелкина» ты делал не на курсе?

Нет, это были ребята вообще с разных курсов. Кто-то из них уже Щуку закончил на тот момент. Даже зрителей сами собирали по социальным сетям, я сидел, писал личные сообщения. И самое интересное — у нас получалось. Сначала играли в Центре Мейерхольда, потом в Доме актёра, потом было такое помещение Театральный Дом «Старый Арбат». Никакой, даже постановочной группы не было, я один был — и режиссер, и свет, и звук, и администратор. А курсом мы вообще никак не занимались своим будущим. Не приглашали никого на свои работы, показы, нам казалось, что всё само случится. Мы закончили, и, собственно, предложений по работе не было никаких. Я начал подрабатывать на какой-то журналисткой стезе, а потом стал очень активно звонить и в региональные театры, и в московские. Я сам писал людям, сбрасывал какие-то отрывки своих работ. Приходил на встречи с худруками, что чаще всего заканчивалось ничем, но это нормально. И в итоге, я очень не хотел ехать, но все-таки поехал в провинцию. Потому что надо ехать туда, где есть работа, а мне очень хотелось работать по специальности. Поработал в Барнауле, Перми, Воронеже, Ярославле. Как делать спектакль, как его выпускать, взаимодействовать с возрастными артистами — это всё я прошёл в провинции, чему очень рад. Собственно, там меня заметил Павел Руднев и началась вся моя Московская история.

 

 

Ты сделал «Кролика Эдварда» в мхатовской лаборатории, и после этого всё пошло?

После «Кролика» был «Контрабас» на основной сцене и «Луизиана» на малой, и параллельно я сделал спектакль «Птицы» в Et cetera. Потом «Прошу слова», периодически идущий в Боярских палатах, и в «Табакерке» — «Иеппе-с-горы» и «Animal planet». Существует такая «вилка»: с одной стороны, театры в Москве озабочены кассой, тем, чтобы зритель приходил, и ему всё нравилось и было понятно. Это сразу ограничивает в поиске выразительных средств и своего режиссерского языка, потому что ты всё время должен думать о зрителе, о театре и так далее. А с другой стороны, в связи с политической ситуацией в нашей стране, к сожалению, и у нас, и у руководства театра включается какой-то механизм под названием «как бы чего не вышло». Я регулярно с этим сталкиваюсь. К Табакову всегда буду относиться с огромной благодарностью, он мне дал очень большой шанс. Всё, что сейчас в моей жизни происходит и даже все мои будущие работы — базируется только на том, что были сделаны спектакли в МХТ. Чехова и «Табакерке». И это надо понимать. А я для себя понял, что нужно идти дальше и искать свое место и своих людей, и не надо даже где-то оседать. Время пока не пришло.

 

 

Что такое современное актёрское существование?

О-о, оно может быть очень разным. И техник полно разных. Но главное — веришь ты или нет. Сегодня не имеет смысла делать вид, что это реальная жизнь. Я как-то сразу перестаю верить, я ведь знаю, что в театре нахожусь. Кого мы обманываем? Сегодня как раз смысл в том, что ты не скрываешь, что это — театр, а это — артисты, играющие персонажей.

 

Нет героя, полная безнадёга у тебя в постановках. Где любовь, где красота?

Когда я делаю спектакли, где всё, грубо говоря, плохо кончается — это всегда история про меня, а не про каких-то там уродов. Я никогда себя высокомерно не отделяю от них: «это история про каких-то тварей, и вы, кстати, зрители, тоже твари, а мы, кто делает спектакль, типа, хорошие». Нет. Я всегда с большим сочувствием к этому отношусь. Как и в старину — в театре важно, чтобы человек сострадал и как-то откликнулся, потому что это про него. Раз ты сочувствуешь и сопереживаешь, значит, есть надежда, что возможно и по-другому жить.

 

 

Глупо переоценивать свои силы, но как, по-твоему, люди, занимающиеся театром, могут влиять на общество, менять его?

В глобальном масштабе мы ничего не изменим. Меня, например, больше всего напрягает и пугает не политика, а то, что происходит в головах людей. Это самое страшное. Действительно многие ведь согласны, например, что Тангейзер «оскорбляет чувства». Но даже если ты не можешь что-то изменить, это не повод ничего не делать! Всё равно надо говорить, надо делать спектакли и тому небольшому количеству людей, которые пришли к тебе показать другую точку зрения! Это сейчас становится основной задачей театра и искусства — приучать людей к тому, что есть другая точка зрения! Не такая, как в телевизоре или вокруг тебя. Чтобы люди приучались к непривычному языку, приучались думать, считывать, чтобы им не всё разжёвывая, вкладывали в рот, чтобы они даже раздражаясь, даже не понимая и не принимая, учились воспринимать и слышать.

 

 

А какой язык может быть понятным?

Мне нравится, когда театр вызывает такой прямой эмоциональный отклик, когда ты выходишь после спектакля и не можешь успокоиться, заснуть. Пусть ты не можешь сказать, про что была история, потому что спектакль вызывает целый поток мыслей и образов, не нужно это формулировать. Настоящий театр, когда тебя сшибает, и ты не можешь об этом забыть. Я бы хотел пойти в эту сторону. Театр настолько многолик, у него столько средств, что мне просто обидно их не использовать. Поэтому я сейчас делаю шаги в сторону оперы и цирка. Цирк для меня — совершенно другой мир, и к драматическому никакого отношения не имеет. Там как-то проще, чище, яснее всё. Если ты подведёшь партнера — он разобьёт голову. И мне нравится эта простота и ясность в отношениях между людьми.

 

Разговаривали Светлана Репина и Иван Ивашкин.