Что случилось с «Открытой сценой»?

Интервью с художественным руководителем площадки Филиппом Лосём

«А чего оставалось делать? Она говорит: подписывай — я подписал»

Этой весной официально перестала существовать «Открытая сцена» — площадка, где создавались и игрались спектакли абсолютно разных молодых команд. Что-то удавалось лучше, что-то хуже, но было пространство, где молодые актёры и режиссёры получали возможность экспериментировать, быть независимыми ни от кого, кроме самих себя. Закрытие произошло как результат реорганизации нескольких театров. Oppeople поговорили с Филиппом Лосём, художественным руководителем «Открытой сцены», и попытались разобраться в том, что случилось. История мудрёная — смотрите, читайте и составляйте своё мнение.

 

Что такое «Открытая сцена» в Вашем понимании?

Сама идея проекта, помогающего молодым режиссёрам попробовать работать самим, возникла давно, и ещё тогда в проект закладывалась мысль, что спектакли должны реализовываться на открытых площадках, а не в репертуарных театрах. В начале 2000-х таких площадок почти не было. Появился экспертный совет, он принимал и рассматривал заявки. Представители практически всего цвета сегодняшней режиссуры — Серебренников, Рыжаков, Карбаускис и даже Анатолий Васильев — были получателями этих грантов. В 2007 году была создана дирекция, проект поместили на Поварскую. Непосредственно перед приходом моей команды к нему возникло много вопросов, и в Департаменте культуры стали всерьёз сомневаться в его целесообразности. Объявили открытый конкурс. Было несколько интересных заявок, моя в том числе. Вместе с Анной Банасюкевич, Евгением Худяковым и Дашей Мещанкиной (четыре выпускника школы театрального лидера) мы написали концепцию, в которой обосновали свою точку зрения: проекту нужно вернуть его сущность — поддержка инновационных проектов. Нам было важно единство замысла, логотипа, идеологии. Не только сбор и реализация грантовых заявок, но и «postproduction»: маркетинг, реклама, единая афиша.

 

 

Расскажите про последний год «Открытой сцены».

Мы попытались прийти к какой-то максимальной прозрачности механизма своей работы. Уже в первый год активно распиарили в СМИ «Театральный квартирник». Смысл в том, что любой человек, вне зависимости от того, есть ли у него высшее театральное режиссёрское образование или нет, мог прийти к нам и в свободной форме рассказать о своей задумке. И если эта задумка не казалась нам какой-то утопичной и неосуществимой и имела взаимосвязи с действительностью — мы выделяли на Поварской репетиционное помещение и две недели. У нас ещё от наших предшественников осталась очень хорошая постановочная часть. Они носились между этими помещениями, и в результате нам было показано 11 эскизов (кто-то умудрился показать почти полный спектакль, кто-то — зарисовки по 15-20 минут).

 

В основном это были режиссёры-выпускники?

Очень по-разному. И выпускники, и те, кто уже давно работает. Вот, например, на первом квартирнике мы познакомились с Ирой Микейшиной. Она показала свою работу, которая тогда воспринялась слишком мелодраматичной что ли, архаичной. Мы поговорили с режиссёром, всё объяснили, предложили ещё подумать. Через год она пришла на следующий квартирник и показала новую работу «Отцы». Это такой набор вербатимов, где молодые актеры рассказывают о своих отцах. Вербатим потрясающий, потому что рассказываются действительно какие-то сокровенные вещи. Ирина всё это совместила и сделала отличный спектакль и сейчас он уже идет в репертуаре «Открытой сцены». Вот пример того, как всё действует. В этом году на квартирнике было уже 19 работ. Ну никак не получилось меньше, потому что было около 60 заявок!

 

 

А кто осуществляет отбор?

Есть команда, молодежный экспертный совет: Юра Олесин, Лиза Спиваковская, Антон Хитров. Молодые критики, менеджеры, которые отсматривают, выбирают, а потом говорит: «Ребята, все отлично, выбирайте время, сколько вам нужно, чтобы закончить и будем ставить в репертуар!» Либо: «Друзья, давайте вы подумаете над другой идеей». Недавно пришли чудесные ребята, они хотят поставит спектакль по письмам Леннона. Идея прекрасная, вот вам время — репетируйте. То, что они показали недели две назад — пока не слишком убедительно. Они не очень разобрались с материалом. Что-то я им советую, что-то советуют товарищи. Мне важно, что здесь есть доброжелательный, нормальный диалог. Не всегда молодой режиссёр готов сразу идти на работу в репертуарный театр. Там его ждет худрук, труппа, которые будут требовать от него определенного результата. Он может им сколько угодно рассказывать про письма Леннона. А ему скажут: «Знаешь, вот есть пьеса Островского, мы его десять сезонов не ставили, есть девушка, которая мечтает сыграть Ларису Огудалову. Мы ей обещали, так что давай, засучи рукава и ставь „Бесприданницу“». Я сейчас утрирую, конечно, но в принципе оно почти так. Я хочу, чтобы не со всеми это происходило. Здесь режиссёры сами придумывают, с кем они будут работать. Сами выбирают материал и находят людей. Пиаром занимаемся вместе. В этом отношении у нас куда более непростая ситуация, чем у репертуарного театра, потому что на нашей площадке делается абсолютно разный материал. Любой театр обладает определённой стилистикой, своим зрителем, а у нас каждый спектакль отличается от другого, и мы приучаем зрителя к тому, что здесь можно увидеть всё, что угодно. Ещё у нас абсолютно честные экономические отношения. Здесь нет труппы и поэтому нет актеров, которых я был бы обязан обеспечить работой, потому что они получают бюджетную зарплату. Мы говорим: «Ребята, давайте договоримся — какие цены у вас на билеты. Хотите — по 300 рублей, хотите — по 3000». Как правило все выбирают 600-1000 рублей за билет, нормальные московские цены, и билеты уходят в продажу. На рекламу нам деньги не выделяются, и мы вместе придумываем, как продвигать спектакль в интернете. Но пришел человек, которого Департамент культуры после реорганизации назначил над нами начальником, и сказал: «Друзья, нет, мне спокойнее отдать эту площадку в аренду. У меня в приоритете государственные театры».

 

 

То есть это была реорганизация?

Да, ну сейчас же всех сливают со всеми: больницы, детские сады. Изначально было предложено слить нас с ЦДР, но «Открытую сцену» оставить автономной творческой лабораторией. Постановочная часть — общая, ею руководят из центра. Мы не занимаемся экономикой, тендерами, отношениями с Департаментом культуры...

 

То есть все административные обязанности — в одном месте?

Да, у административной команды ЦДР.

 

Экономия на конторе.

Да. Но у меня и так была очень компактная команда. Всего 30 человек работало на «Открытой сцене». И в этой команде каждый мною четко осознавал, чем занимается. Изначально процесс пошел, как и предполагалось: общая бухгалтерия, какие-то наши сотрудники перешли в ЦДР. А дальше началась ерунда. Я написал устав со слов Натальи Дрожниковой (начальницы управления по работе с творческими организациями): автономная лаборатория, разграничение полномочий, за что отвечаю я (определяю должностные обязанности своих сотрудников, их рабочее время, принимаю все художественные решения), как руководитель лаборатории, за что — руководитель ЦДР. У него своя епархия, у меня своя. Такое соединение меня устраивало. 5 сентября прошлого года вышел приказ Капкова, в котором реорганизация была поэтапно прописана. Одно юридическое лицо присоединяется к другому, и всё это начинает существовать только как автономная лаборатория.

 

 

А экспертный совет, отбор работ — всё это оставалось в приказе?

В приказе ничего не было прописано. Он был для другого. Например, в течение 20 дней после выхода приказа должно было выйти единое штатное расписание. Это такая таблица, по которой можно любому сотруднику сказать: «Ты сейчас здесь, у тебя такие обязанности и ты столько получаешь. А будешь работать — вот здесь, у тебя будут такие обязанности, и ты будешь столько получать». Важный документ, и он должен был быть утвержден в конце сентября. Реально его утвердили через полгода. Я не мог ни одному из своих сотрудников сказать, чем он будет заниматься и будет ли. Такое намеренное нарушение приказа. И это сразу породило конфликт.

 

Вы не хотели подписывать договор, чтобы ваши сотрудники не оказались на улице?

Да. Я должен был защитить права своей команды, прежде всего. И я пытался это делать два месяца. Меня обвиняли в саботаже, мне угрожали, говорили, что уволят, что я не выполняю приказ. Я пошел за советом к заместителю Капкова, Елене Валентиновне Зеленцовой. Объяснил ей ситуацию, и она сказала, что это личное поручение Капкова. Если меня обвинят, что я уже полтора месяца его не выполняю — меня просто уволят, и тогда вообще ничего невозможно будет добиться. Я подписал. А чего оставалось делать? Она говорит: подписывай — я подписал. И завертелось. Я уезжаю ставить спектакль в Петрозаводск, возвращаюсь — «Открытой сцены» нет. Это было в конце января. «Немедленно сдайте печать, немедленно сдайте всё!»

 

Что было дальше?

Мне был предложен какой-то смешной унизительный контракт, по которому я вообще не имел никаких полномочий и получал бы 20 тысяч в месяц. Я внёс в этот контракт поправки и отправил, никакого ответа не пришло. Что началось с сотрудниками? Они продолжают выполнять все обязанности, и на них ещё сбросили кучу дополнительной, не очень толковой отчетности. Работы стало больше, подходит конец месяца, и Палагута вместо 40 тысяч платит им 12-14.

 

 

А изначально была такая зарплата?

У меня у сотрудников был средняя зарплата 46 тысяч. Департамент, правда, и мне такую зарплату установил, то есть у меня были сотрудники, которые получали больше меня. Продюсерский отдел, на котором всё лежало, получал 35-55 тысяч, нормальную по Москве зарплату. А тут приходит февраль, и они получают, без всяких объяснений, 12-14 тысяч. Кто-то, разумеется, после этого сразу ушел. Каждого вызывали к помощнице Палагуты, и каждому из них она ставила ультиматум — переходите в ЦДР и всё будет нормально. Надо отдать должное: никто не согласился. Говорят, что хотят заниматься «Открытой сценой». Уничтожается сама идея открытой сцены. Поварская — это ведь не просто площадка, это фактически единственный проектный центр на всю Москву. Потому что всё остальное — бесконечный репертуарный театр. Я его, конечно, люблю, но должна же быть альтернатива. ЦДР теперь нет, как проектного пространства. Палагута снял весь репертуар и всё сдаёт в аренду. На трех сценах ЦДР (две на Беговой и одна на Соколе) в апреле сыграют 19 спектаклей. Мы играли — по 40-50.

 

Те спектакли, которые сейчас закрываются — что будет с ними?

Мы ведем переговоры с родственными площадками, чтобы что-то играть в других местах. Если спектакль получил грант, значит собственником спектакля является грантополучатель. Если вы сделали спектакль на свои деньги — он принадлежит вам.

 

То есть получается, если сейчас «Открытую сцену» закроют, спектакли, которые имели гранты, могут играться на других площадках?

Абсолютно. У ребят — полное право. В мае руководитель ЦДР вынуждает нас так и поступить.

 

Когда на следующий день мы оказались на «Открытой сцене», там уже шли репетиции арендного спектакля театра им. Б.А. Покровского, а в фойе ходила группа людей и, активно жестикулируя, выбирала, где поставить камеры наблюдения: «Вот в этом месте, и в этом, и ещё вот тут, и вот тут у нас проблемный участок».

Разговаривал Иван Ивашкин.