Максим Керин

Актёр РАМТа

«Я не разделяю спектакль на сцены, у меня есть линия, которую я всё время веду.»

Максим Керин закончил Щепкинское училище. Сейчас работает в РАМТе, снимается в кино. В театре играет главную роль в спектакле «Цветы для Элджернона» по роману Даниэла Киза, за которую получил премию «Хрустальная турандот» (лучший дебют). Наташа Олейникова посмотрела спектакль и поговорила с Максимом о его профессиональном выборе и приоритетах.

 

Как получилось, что стал актером?

Я был воспитан в интеллигентной семье, но всегда хотел быть «своим», дворовым парнем. При этом часто после наших с друзьями вылазок мне становилось не по себе, хотелось вернуться и извиниться. Поэтому я решил пойти другим путем: начал читать, рисовать, записался в театральную студию, куда впоследствии позвал и всех дворовых друзей. В итоге мы поехали на фестиваль, где мне даже дали приз за лучшую мужскую роль.

 

 

Почему при поступлении из всех институтов ты выбрал Щепкинское училище?

В Щепке было что-то особенное, волшебное. Как сейчас помню: майские дни, закрытый дворик, тысячи людей. У нас был конкурс — 120 человек на место. В то время я был достаточно полным молодым человеком, и в основном мне давали характерные роли. В этюдах я играл каких-то отцов, меня так и называли — «отец курса». Как-то на самостоятельных отрывках я решил показать Калигулу. Педагоги очень терпеливо меня выслушали, а потом сказали: «Всё, Максим! Теперь соберите свои кишки с забора и давайте следующий отрывок».

 

Почему ты пошёл именно РАМТ?

Ещё на первом курсе я пришел туда и был поражен даже не спектаклем, а самим театром как живым организмом. Сидел, держался за кресло и думал: «Вот это да, вот это хорошо, как Бородину это удалось!» В итоге попал сюда каким-то чудесным образом. Когда Алексей Владимирович пригласил меня служить в труппу театра, я был самым счастливым человеком.

 

 

В спектакле «Цветы для Элджернона» ты играешь умственно отсталого парня, который соглашается на операцию по улучшению интеллекта. Про что для тебя эта постановка?

Из Чарли сделали нового человека. Только он хотел быть умным, а стал — неприятным. При этом он — единственный, кто, несмотря на все свои проблемы, честен по отношению к себе и другим. Вообще, это моя первая главная роль в театре, поэтому поначалу я был как под эфиром. Моя крестная — психиатр, и мы с ней часто разговаривали на тему «что такое человеческий мозг?» За время подготовки к роли я сделал важное для себя открытие: этим людям хорошо и комфортно в мире, в котором они живут. Мы постоянно пытаемся подстроить их под наш формат, а надо просто понять: их реальность ничем не хуже нашей. Эти люди не знают зла, у них есть светлое и темное.

 

 

Как шли репетиции, тебе комфортно работалось с режиссёром (Юрий Грымов)?

Ты знаешь, поначалу я воспринимал его как одиозного персонажа, зная только его рекламные работы и несколько фильмов, не больше. Но то, что произошло за время работы над спектаклем, стало для меня в какой-то степени открытием. У него потрясающая интуиция, к примеру, он смотрит сцену, она его не цепляет, и мы начинаем думать, искать. И раз — всё сходится! вообще, всё мое актерское счастье тогда заключалось в том, что я просыпался в 7 утра и счастливый бежал в театр, в который всю жизнь хотел попасть, на репетицию спектакля, где играю главную роль. Получалось всё не сразу, но с каждым днем становилось чуточку лучше. Помню, я засыпал с комом мыслей, мне снилось, что тут надо проверить, там подправить. Утром я вставал и опять бежал. А иначе, какой смысл?

 

 

В этой постановке ты играешь на скрипке и на фортепиано, причем весьма прилично...

Мы пытались придумать, как показать гениальность Чарли и скачки его развития. В тексте романа в речи Чарли вдруг появляются знаки препинания, и ты замечаешь, она становится грамотнее, предложения формулируются всё лучше. Но как это сделать в театре было непонятно. Я предложил такой вариант, — а что, если поначалу Чарли не может связать и двух слов, а потом выходит и играет на скрипке? Мне показалось это очень точным.

 

Какие моменты в спектакле ты для себя выделяешь?

Сейчас трудно об этом говорить, потому что я сейчас не разделяю спектакль на сцены, у меня есть линия, которую я всё время веду. Да, есть моменты, на которых ловится кайф, но они всё время разные. Перед выходом на сцену иногда от волнения так трясёт, что теряешь контроль, а иногда прямо паришь и позволяешь себе какие-то новые вещи с партнерами. Они тебе отвечают — и вот тут происходит самое живое, настоящее, и зритель идет за тобой. Все знают, что Чарли будет деградировать, но при этом ждут продолжения, потому что интересно не «что», а «как».

 

Тебе давали когда-нибудь такой совет, который ты помнишь до сих пор?

Папа мне как-то сказал — в любой ситуации оставайся человеком. И у меня как-то оформилось это в девиз.

 

 

Как ты считаешь, для того, чтобы сыграть сцену любви, нужно по-настоящему влюбиться в партнера?

Мы же актеры, у нас есть все эти кнопочки, правда, целая жизнь уходит на то, чтобы их найти. Существует такой прием: чтобы появилось нужное ощущение, когда ты смотришь на человека, надо считать ресницы. Но я не уверен, что это хорошая затея. К примеру, во время сцены я думаю о драматургии, о своем персонаже, о партнере и тут, представьте, посреди этого алгоритма я начну считать ресницы. И если все будут их считать, тогда в чем проявится индивидуальность актера?

 

Готов сняться бесплатно в интересном проекте?

Конечно. Существует такое выражение — «художник должен быт голодным». У философа Мамардашвили есть трактовка, что он должен быть голодным до ощущений, он должен быть в постоянном поиске, боевой готовности, вот в чём должен состоять голод!

 

 

Вообще — я в жизни не испытывал больше кайфа, чем от существования на сцене.

 

Текст Наташа Олейникова.