Почему закрывается Театр-клуб «Мастерская»?

Интервью

Николай Берман поговорил с «наглой трактирщицей» Варварой Туровой.

Варя, первый вопрос, с которым, по-моему, всё предельно ясно. Но многие продолжают его задавать и не верят вроде бы точным официальным формулировкам, поэтому ещё раз — почему вы закрываете Мастерскую?

«Мастерская» закрывается по нескольким объективным причинам. Первая — отношения с собственниками помещения. Вторая — отношения с поставщиками продуктов, у которых сильно повысились цены. И даже при большей выручке, чем в прошлом году, мы всё равно зарабатываем гораздо меньше. Людей ходит больше, и денег в кассе больше, но прибыль становится меньше — из-за роста цен и арендной платы. Кроме того, наш собственник не давал нам никакой возможности для развития. У нас есть прекрасный двор, в котором теоретически можно было делать всё, что угодно. Не только поставить столики на улице, потому что летом кафе без веранды выжить не может и всегда уходит в минус, но и проводить фестивали, уличные концерты. В результате «Мастерская» каждое лето уходила в минус, который потом отрабатывала весь сезон. Это понятно, мы все любим летом сидеть на улице. Мы спрашивали, можно ли хотя бы поставить три столика. Нам говорили — нет. В результате мы очень долго изучали наше положение, просчитывали разные варианты, и в конце концов поняли, что работать дальше в таких условиях, как сейчас, не имеет смысла.

 

 

«Мастерская» закрывается, но «Дети райка» в Москве и Питере, многие другие места вроде бы процветают. В чём особенность Мастерской, почему именно она не может существовать?

«Мастерская» для нас в первую очередь — театр. Люди туда приходят на программу. Они не приходят туда просто так пообедать днём, это была бы странная идея. Там вкусно, но это неудобное место — одностороннее движение, негде поставить машину, не проходное место, там не ходит всё время мимо толпа людей, как, например, рядом с «Детьми райка». Театр — это всегда затраты. Ни один театр не бывает прибыльным. Даже суперпопулярные театры, которые продают кучу билетов, существуют только за счёт спонсорской поддержки. Мы же никогда не получали никаких грантов, ни у кого. У нас никогда не было поддержки города, мы её и не просили. Нам была важнее всего наша независимость. Мы были сами готовы тратить на этот театр деньги, которые появлялись благодаря тому, что люди после спектакля оставались в баре, ужинали, выпивали, тусовались. Понятно, что на одних билетах при зале в 80 мест заработать нельзя, учитывая то, сколько стоит свет, звук, содержание театра. Это всё большие деньги.

 

 

То есть кафе было нужно, чтобы кормить театр?

Изначально идея Мастерской была в том, что мы очень любим театр, и хотим его делать. Но просто так его делать невозможно и очень дорого, непонятно, где брать на это деньги. Поэтому мы поняли, что можно открыть «кабак», и благодаря ему заниматься тем, что мы по-настоящему любим. В некотором смысле это была подвижническая деятельность. Поскольку Алексей Паперный — драматург и режиссёр, нам всегда было важно делать театр. У «Детей райка» и любых других мест гораздо ниже затратная часть. Не нужно каждый месяц тратить деньги на всякие театральные нужды. «Мастерская» была местом в первую очередь для искусства, для социальной активности и благотворительности, а не для бизнеса. Нам долго удавалось соблюдать баланс, чтобы «Мастерская» имела какой-то финансовый смысл, мы не работали в убыток. И я даже жила за счёт дохода от «Мастерской», вполне нормально зарабатывала, пока не изменилась экономическая ситуация. В новых условиях содержание такого места стало невозможным.

 

Вообще этот формат, в котором жила Мастерская, уникален — ничего подобного у нас просто нет. Как возникла такая идея?

Клуба с театром у нас, действительно, никогда не было — и, насколько я знаю, нет. Но в мире это совсем не уникальная вещь. Мы не сами придумали это, где-то подсмотрели. Алёша Паперный был в Лондоне в каком-то баре, из которого маленькая дверка ведёт в крохотный оперный театр. Это, кстати, мне кажется, такая идея XXI века — в этом баре они ставят оперы за копейки. На самом деле, очень интересная ситуация. Драматический театр уже давно существует в любом виде — на табуретке, вообще без денег. Даже кино уже снимают на айфоны. Опера — единственный жанр, который до сих пор стоит сотни тысяч долларов. Это связано, в первую очередь, с оркестром — это очень дорого. Хотя теоретически я могу себе представить, что какой-нибудь смелый режиссёр поставит оперу под рояль, и получится не хуже, чем опера за полмиллиона евро. Но почему-то так не делают. Опера сильно отстаёт от драмы в смысле своего развития. И вот Алёша был в Лондоне в таком баре и ему дико понравилось. У нас потом даже случилось несколько маленьких опер, которые мы ставили собственными силами. Это было здорово, и не было, на мой взгляд, оценено так, как заслуживало.

 

 

Что будет дальше со спектаклями Паперного?

Видимо, то же самое, что с ними было до «Мастерской» — то есть ничего. У него есть сейчас одно очень интересное предложение, но загадывать сложно. У Паперного настолько отдельная собственная ниша и стиль, который никуда не вписываются, что он может существовать, видимо, только в формате студии. У него есть 20 артистов, которые с ним работают, и при этом ещё играют в куче других театров. И толпа непрофессионалов (вроде меня), которые ему верят и идут за ним. В репертуарном театре он когда-то не смог существовать, ушел, 18-летним мальчиком сманил за собой часть труппы, они сделали спектакль «Твербуль» и объездили с ним весь мир. Сейчас ситуация другая, так что не знаю, что теперь будет с его спектаклями. Они даже на видео не записаны, к сожалению. Есть ли шанс, что Мастерская вернётся, или вы откроете ещё какое-то место? Понятия не имею. Нам надо сейчас провести два концерта закрытия, и мы занимаемся ими с утра до ночи. Конечно, было бы здорово открыть её где-то в новом месте, но я не очень верю, что это возможно. Найти помещение, в котором можно делать вместе театр и клуб, очень сложно. Аренду платишь гораздо больше, она же высчитывается по квадратным метрам.

 

 

В последнее время «Мастерская» стала местом, где постоянно собиралась и проводила очень много времени вся театральная «тусовка». Почему так произошло?

Знаешь, когда я была маленькая, мы часто ходили в мастерских друзей моих родителей. Художников, скульпторов, реставраторов. Например, в Петербурге — в мастерскую нашего любимого друга, скульптора Василия Аземши. Ну, ты же понимаешь, что такое мастерская. Это и были клубы тогда. Сидишь за столом, все завалено какими-то бумажками, всё в каких-то статуях, кто-то играет в шахматы, кто-то приходит выпивать, появляются друзья моих родителей, друзья друзей. Вот такой жанр — не совсем интеллигентская кухня, не совсем ресторан. Просто место, где искусство является частью твоей жизни, окружает тебя, незаметно и очень ощутимо. Оно там всего лишь часть жизни, часть быта, никакой даже не объект внимания, поклонения и почитания. Мы именно это имели в виду, когда назвали Мастерскую Мастерской. Место процесса, в больше степени, чем результата. Для нас Мастерская была местом создания контекста, среды. Место, где происходит творческий процесс, какое-то «варево», из которого никогда неизвестно, что выйдет. Когда ты репетируешь там спектакль, логично, что остаёшься там выпить, поужинать или просто выдохнуть после тяжелой репетиции. Сидишь, не можешь шевелиться, знаешь, так бывает. И постепенно получилось так: сначала ты репетируешь сам, потом приходят репетировать твои друзья, выходите на прогоны друг к другу. Плюс это место близко от всех театров, и туда всегда можно было зайти после спектакля.

 

 

Варя, я вообще не знаю, как определить твою профессию. Чего ты только не делала и чем не занимаешься. Певица, актриса, музыкант, когда-то музыкальный критик, продюсер, ресторатор, общественный деятель, и уверен, что это далеко не полный перечень. Кем ты сама себя считаешь?

Для меня нет вопроса страшнее. Мне задают его довольно часто — «как вас представить?». Не знаю, как. Я бы не называла себя певицей и актрисой, даже примерно. Петь я только учусь, а слово «актриса» настолько не имеет ко мне отношения, что даже как-то странно. Актриса — это не профессия, это что-то гораздо большее и совсем иначе, чем я, устроенное. Я привыкла называть себя музыкантом, потому что с 4 лет занималась музыкой, и без неё не представляю своей жизни. Это такое широкое понятие, которое подразумевает много разных вещей. Но никаким продюсером, ресторатором я себя вообще не считаю. Возможно, я себе льщу. Например, недавно в Фейсбуке на меня жутко наехала одна женщина-композитор, и обозвала меня "наглой трактирщицей«.Может, меня надо представлять меня именно так — «Варвара Турова, наглая трактирщица».

 

 

Мне очень жаль, что я была критиком, я не люблю об этом вспоминать. Может быть, я единственный журналист, который позже попросил прощения у многих из тех, про кого писал. Например, я написала текст про Юрия Башмета, который ему показался обидным, а я этого никак не ожидала. Наверняка, этот текст можно было написать как-то иначе, чтобы не задеть великого музыканта — а он действительно великий. Это была не только проблема моей деликатности, это была (и остается) еще и проблема системы. Потому что на самом деле вообще нигде в мире 22х-летняя девушка не может работать музыкальным обозревателем главной газеты (я работала в «Коммерсанте»). Везде нужно сначала 20 лет работать ассистентом, младшим помощником, старшим помощником, грубо говоря носить бумажки. И это правильно. Ты годами завоёвываешь право иметь своё мнение. У меня этого права ещё не было, но меня наняли на работу, которая состоит в высказывании этого мнения. Но справедливость есть. Сейчас про меня пишут ровно так же, как, видимо, писала я сама. Сейчас я знаю, как сильно это может задевать. И главное, я знаю, каких все это, каждый выход на сцену, стоит усилий. Конечно, есть люди, которые занимаются журналистикой как искусством. Но их очень мало. Я не занималась ею так. Слушать музыку или смотреть спектакль — отдельное умение. Это ремесло, которому не учат. Сейчас прихожу на концерт и понимаю вещи, которых совсем не чувствовала 10 лет назад, не могла услышать. Но при этом я так легко, за полчасика, о них писала. Мне теперь ясно, почему это задевало людей — они видели, чувствовали, знали, что я ничего не поняла.

 

 

А если бы ты могла заниматься чем-то только одним, что бы ты выбрала?

Оперное пение, конечно. Я в основном им сейчас и занимаюсь.

 

Закрытие Мастерской — всего лишь одно из звеньев в той страшной цепи событий, которые сейчас происходят во всех сферах: политике, культуре, обществе. Как ты думаешь, почему этот страшный процесс начался именно сейчас, и можем ли мы ещё как-то его остановить?

Я не думаю, что этот процесс пошёл только сейчас. Я думаю, что это как зубная боль. Зуб начинает болеть совсем не тогда, когда у тебя начинаются с ним проблемы, а гораздо позже. Это сигнал: всё, беда, пора идти к врачу. То, что сейчас происходит — просто открытое проявление того, что началось уже давно. И было здесь всегда. Остановить этот процесс, или хотя бы его замедлить, мы точно не можем. Мы можем только помогать в каждой конкретной ситуации. Можем отстоять каким-то образом один какой-нибудь театр, или один журнал. Или одного директора театра. И всё равно для этого нужны огромные усилия, гораздо более серьёзные, чем те, которые мы предпринимаем. Почему это так, я не знаю. Мне все говорят — «Ты как пионерка, всё время к чему-то всех призываешь, отстань». А я сама терпеть не могу кого-то к чему-то призывать, и вот этот, знаешь жанр — стоять на табуреточке. Меня это саму дико раздражает. Просто мне кажется, что есть вещи важнее, чем мое (или чье-то) раздражение. Ну может я раздражаю, но если есть какой-то толк, ну и хорошо. На самом деле я неправильно ответила на вопрос, чем бы я хотела заниматься. Больше всего я хотела бы сидеть дома и никуда не выходить, ничего не делать, не подходить к телефону и играть на пианино. Меня считают активным человеком, но, будь бы моя воля, я бы вообще бы ничего не делала, и ни с кем не общалась, может быть. Жила бы в пещере, с большим удовольствием. Но я почему-то просто не могу молчать, когда на моих глазах происходит явная несправедливость. А многие могут, и даже не потому, что им всё равно — просто они уверены, что ничего не могут сделать. Я сама до сих пор не понимаю, можно ли что-то сделать, в глобальном смысле. У меня нет ответа на этот вопрос. Но я убеждена, что, пытаться надо больше и чаще, чем мы (то есть я) это делаем. Тот факт, что мир нельзя изменить совсем не означает, что не надо пытаться. Может быть, есть шанс, что его меняет сам факт наличия нашей попытки. Может быть наше неравнодушие не влияет на конкретную ситуацию, но может быть оно каким-то образом увеличивает количество справедливости в мире?

 

 

Я знаю, что сейчас все будет становиться всё темнее, и тяжелее. В том числе благодаря тому, что мы сами это позволяем. Вот сегодня я прочитала, что ко Дню Победы будет амнистия, под которую подпадает куча всяких опасных преступников, но не подпадают узники «Болотного» дела. Или, например, я сегодня видела газетный ларёк, где среди обычных газет стоят шесть книг со Сталиным на обложке. Накануне Победы. Или пресс-секретарь Владимира Путина Дмитрий Песков открыто и не стесняясь говорит, что ветераны войны не попадут на парад, потому что Красная площадь не резиновая. Это всё вызывает у меня такое острое чувство ярости, что я просто не понимаю, как такое возможно. И это происходит настолько нагло и бессовестно, до такой степени, что слов нет. И наверное, если бы абсолютно все люди, все жители этого города, вышли бы на улицы, то что-то бы изменилось. Конечно, мы бы не изменили систему, она гораздо больше и старше нас всех, она здесь так или иначе существует уже несколько тысячелетий. Но маленькие, конкретные задачи мы могли бы реализовать. Мы бы добились того, что ветеранов пустили бы на Красную площадь. Но мы даже не пытаемся ничего добиться. Вот, например, история с «Тангейзером». Вроде бы всколыхнулась театральная общественность, вроде все стали писать письма. Но всё равно этих усилий оказалось слишком мало. И как быстро все затихло. И сам Новосибирский театр, который все произошедшее съел и не подавился. И они теперь работают под руководством Кехмана, и им ок. Поэтому нет никаких сомнений в том, что дальше будет всё хуже и хуже. И совсем не потому, что «там», наверху, все такие злые. Не помню, кто сказал банальную, но очень верную фразу: «Всё, что нужно для победы зла — это чтобы добро бездействовало». Нет никакого смысла кого-то в чем-то обвинять. Мы позволяем всему происходить сами, мы в происходящем сами принимаем участие.

 

 

В том времени, которое сейчас наступает, для многих остаётся всего один главный вопрос: остаться или уехать? Как бы ты на него ответила?

Я уверена, что люди к обстоятельствам своей жизни приходят собственными ногами. Они туда не прыгают с парашютом, и не оказываются в них, как во сне. Если почему-то так получилось, что я нахожусь здесь и сейчас, а не где-то и когда-то ещё, значит, мне так для чего-то нужно. Не знаю, от чего это зависит. Конечно, я приезжаю в город Берлин, или Нью-Йорк, и думаю: «Как здесь хорошо! Вот бы здесь остаться!». Но по какой-то причине я же возвращаюсь. Я не знаю. Я недавно поняла одну странную вещь. Лет 10 назад я совсем не занималась никакой социальной, к примеру, активностью. Мне огромное количество вещей были не заметны, не очевидны. Я стала думать, почему это изменилось. Зла ведь не было меньше. Его всегда примерно одинаковое количество. Просто иногда на него обращаешь внимание, иногда — нет. Я поняла странную вещь: чем хуже становится здесь ситуация, тем больше я люблю эту страну. Не знаю, как это объяснить. Часто псевдопатриоты пишут мне в Фейсбуке: как вы можете так ненавидеть родину, она вам всё дала, а вы её поливаете. А на самом деле всё наоборот. Я себя чувствую, как будто у меня есть родственница, и она тяжёлая алкоголичка, наркоманка, убийца. И что же, мне её не любить? Ты не можешь ничего сделать, у тебя разрывается сердце от того, что близкий человек творит что-то несусветное. Например, войну на Украине. Но ты же не можешь эту родственницу выкинуть из сердца. Кто-то, наверно, может — я пока нет. Может быть, когда-нибудь у меня возникнет ощущение: всё, хватит. Все эти проблемы, с ветеранами и прочим, не имеют ко мне отношения. Я могу уехать, жить и радоваться в городе Берлине, или ещё где-то, и не обращать на них внимание. И если я в какой-то момент почувствую, что все, здесь для меня, как-то, что называется «тема закрыта», если я почувствую, что вот, я не должна (ни окружающим, ни себе самой не должна), не должна здесь быть, то меня не будет тут на следующий день. Но пока что я чувствую, что меня что-то держит здесь, я ещё могу что-то сделать, могу кому-то помочь. Именно это ощущение меня здесь пока держит — знаю, что и многих других.

 

 

Разговаривал Николай Берман.