Элементарные вещи.

Инструкция

«Почему нельзя просто взять и нормально поставить, как у автора?»

В последнее время, театру часто приходится заново доказывать, казалось бы, абсолютно очевидные вещи. Сначала пришлось доказывать, что художественное высказывание не может быть уголовно преследуемо (в случае с Новосибирском), теперь, объяснять, что театр может не только заниматься визуализацией литературного текста, но может и интерпретировать классическое произведение по-своему. Очень часто знакомые, вроде бы не глупые, но редко посещающие театр люди, говорят: «Нет, ну на самом деле, что это? Это театр? Почему нельзя просто взять и нормально поставить, как у автора?» Часто эти люди, по случайности, оказываются на какой-то «экспериментальной постановке», и ничего не поняв, и не подключившись готовы рубить головы и голосовать против. Будем терпеливы и понятны. Сократ говорил:
— В бурю, в море ты кому доверишь управление кораблем — кормчему или земледельцу?
— Кормчему.
— А во время осады, кто должен руководить защитой города кормчий или военачальник.
— Военачальник.

 

Говоря о театре, давайте будем прислушиваться к тем, кто им занимается, а не к земледельцам. Oppeople предложили нескольким театральным критикам, менеджерам и режиссёрам, имеющим дело с современными текстами ответить на несколько вопросов:
1. Что такое «экспериментальный театр»?
2. Готовы ли обычные люди воспринимать непонятный для себя театральный язык?
3. Что ждёт «экспериментальный театр, «современный театр», «новый театр» в ближайшем будущем?

 

 

Павел Руднев (театральный критик)
«Можно изменить государственную политику, но нельзя остановить ход времени».

1. Это такой театр, который задает вопросы самому искусству. Вступает во взаимоотношения с театральным каноном, кодексом, конвенцией, которая принята в языке искусства текущего времени. Существует установившийся диктат негласных правил, по которым существует искусство здесь и сейчас, — экспериментальное искусство переосмысляет эти правила, какие-то отменяет, какие-то уточняет, какие-то изобретает заново, устанавливает новые. Экспериментальный театр открывает новые коридоры, по которым будет развиваться культура. Это может касаться разных вещей: обновление языка драматургии, заимствование приемов у смежных искусств, изменение отношений «зритель-артист» или «артист-роль». Или, напротив, путь эстетической аскезы. Экспериментальный театр уточняет горизонты театральности, расширяет или сужает определение театра.

2. Невозможно говорить только о готовности или неготовности зрителя. Восприятие театра — обоюдная ответственность. В непонимании нового языка театра можно винить как и зрителя, не готового разрушать в себе стереотипы восприятия и отрицающего все новое, так и художника, который не умеет эти правила объяснить, обозначить их. Это вопрос конвенции, договоренности, которая в современном театре складывается в первые пятнадцать минут зрелища — установка правил игры. Очень помогает зрительскому пониманию желание театра быть предельно открытым со своей аудиторией, проводить образовательные акции, вступать в дискуссию со зрительным залом, объяснять свою позицию через устные выступления, тексты в программках, работу в блогосфере, быть не надменным и не ригористичным в этой коммуникации, не выступать с точки зрения морального превосходства.

3. Это будет зависеть от готовности художников отстаивать свои позиции. Режиссерский рынок весьма мал — мы все равно крутимся в кругу 30-40 имён режиссеров, которые чего-то могут, и это на всю страну, на её тысячу театров. Если атака государства на экспериментальный театр убедит их идти на существенные компромиссы, то ситуация будет проиграна. А если этот механизм самоцензуры не включится, других режиссеров просто не найдется. Это ведь мировой тренд — экспериментальное направление в театре. Режиссеры ставят «современные спектакли» не по веянию моды, конъюнктуры или навету извне, как кажется многим, а потому что иначе не могут. Интонация театра продиктована движением общественной, исторической, философской, культурологической мысли, эволюцией театрального языка, который во многом совершенно справедливо видит исчерпанность «старого театра», его несоответствие вызовам времени. Можно изменить государственную политику, но нельзя остановить ход времени. Если атака на театр приобретет совсем радикальные формы, как то репрессии и увольнения, недопущение экспериментальной режиссуры до ресурсов, то энергия никуда не денется. Она направится в другие области, пока еще цензуре не подвластные — люди будут уходить из театра и реализовывать себя в других видах общественной работы. Возникнет колоссальное движение контркультуры, которое рано или поздно подавит легитимную культуру. Вспомним контркультуру 1980-х: она, распространявшаяся на бобинах, была гораздо влиятельнее любой государственной, телевизионной. И это при тех, еще советских, минимальных средствах копирования.
Сегодня, с интернетом и компьютером проблема передачи и копирования культурного продукта решается элементарно. И еще. Атака на театр, прежде всего, отразится на провинции. Дело в том, что в 2000-2010-е провинциальный театр очень сильно вырос, окреп, стал автономизироваться и перестал, во многом, зависеть от столиц. Провинция во многих областях перестала жить центростремительными векторами. Сегодня театр в регионах иногда даже выступает застрельщиком эксперимента в театре. Но провинциальный театр в отличие от столичного предельно зависит от власти в городе, крае, области. Усиление атаки на культуру, прежде всего, приведет к обездвиженности, омертвению театральной провинции. Очень благое для нашей византийской страны стремление к автономизации провинции будет сломлено.

 

 

Аня Банасюкевич (театральный критик)
«Пока искусство занято вопросом выживания, ему не до эстетических поисков».

1. Думаю, что это понятие довольно условно, так же, как и его антипод — «традиционный театр». Меру «экспериментальности», как и меру «традиционности», наверное, каждый определяет для себя сам — и художник, и зритель. Ну вот, например, вечная история с номинацией «эксперимент» фестиваля «Золотая Маска» . Каждый год все горячо спорят чуть ли не про каждый, попавший туда, спектакль: эксперимент ли это или уже тенденция? А если все-таки эксперимент, то, вообще, спектакль ли это? Может, перформанс? Мне кажется, чтобы все время не ссориться, нужно помнить, что градация всегда условна, театр подвижен, и то, что вчера было экспериментом, сегодня может обернуться мейнстримом. Тем более, театр обладает такой счастливой возможностью — заимствовать средства выразительности из смежных областей.
Если говорить про современную российскую ситуацию, то, мне кажется, самые интересные вещи происходят там, где театр коммуницирует с современным искусством — например, в спектаклях Дмитрия Волкострелова и театра POST. Это еще и история про то, как экспериментальная драматургия (пьесы Павла Пряжко) порождают особый сценический язык. Они требуют иного существования актера, иного отношения к предмету на сцене.

2. Я не очень верю в существование «обычного зрителя». Какое-то время назад была замечательная статья какого-то социолога, который подробно рассказывал, почему «среднестатистический россиянин» это фейк. Вот та же история. Зритель, по-моему, достаточно дифференцирован, по крайней мере, в столице и в больших городах. Другое дело, что в театре не очень развит маркетинг. А маркетинг как раз должен помочь зрителю узнать о том, что есть такой театр, который мог бы его заинтересовать. Ну и, тем более, когда мы говорим про эксперимент, мы же говорим не о тысячных залах. Другое дело, что современное искусство нуждается в комментарии, требует понимание контекста. Это уже, думается, задача критика.

3. К сожалению, сейчас политика слишком сильно влияет на театр, и, в ближайшем будущем, это влияние, кажется, будет только усиливаться. Идеология всегда деформирует искусство а, главное, эстетически упрощает. Эксперимент в театре, очевидно, всегда связан с формой, а тоталитаризм не терпит эстетства, художественного плюрализма. Государство сейчас сужает задачи искусства к утилитарным целям — к просвещению, к пропаганде, а это противоречит самой природе искусства, которое самоценно. Ситуацию усугубляет еще и то, что за эти двадцать лет «свободы» не появилось театральной системы, которая могла бы быть альтернативой государственной репертуарной структуре. В государстве нет официальной политической цензуры, и не может быть — по законодательству, а это значит, что идеологический контроль будут осуществлять с помощью экономических рычагов. Сейчас это самая популярная риторика: «Государство имеет право платить только за то искусство, которое ему нужно для своих практических целей». Это весьма сомнительная идеология, но так есть. Экономическая цензура будет пытаться задавить и ростки частной инициативы — все мы видели, что произошло с театром Doc, например. Так что, ничего оптимистического по поводу будущего экспериментального театра в России сказать не могу — пока искусство занято вопросом выживания, ему не до эстетических поисков.

 

 

Елена Гремина (Режиссёр)
«Мне кажется, что нынешнее время — хорошая проверка силы любви к своему делу. Останутся самые мотивированные».

1. Экспериментальный театр не обязательно непонятный. Это скорее игра по новым или уже забытым правилам. Вот когда появился Гришковец с «Как я съел собаку» — это был эксперимент, неожиданность. Сейчас это уже стало мейнстримом, одним из ликов успешного коммерческого театра. Мне кажется, можно идти двумя путями: или объяснить зрителю правила игры, и тогда он готов воспринять то, что ему покажут, или, напротив, играть с его ожиданиями, сделать так, чтоб он сам догадывался, каковы эти правила. Второй путь радикальней и может родить непонимание. Но это непонимание тоже может быть художественной задачей.

2. На первом представлении спектакля «150 причин не защищать Родину» публика Театра.doc, искушенная в восприятии любых текстов, но далекая от современной музыки, с недоумением и даже смехом восприняла музыку современного композитора Дмитрия Власика. На втором представлении зрителям раздали листовки с пояснением, какой может быть сегодня музыка в театре. С тех пор недоумение зрителей больше не повторялось, а многие зрители стали поклонниками музыки Власика. Надо сказать, что сам Митя гораздо радикальней меня и просил ничего не пояснять. Дойдет/не дойдет. Но лично я за то, чтобы работать с ожиданиями аудитории и по возможности просвещать публику.

3. Мне кажется, что нынешнее время — хорошая проверка силы любви к своему делу. Останутся самые мотивированные.

 

 

Евгения Беркович (Режиссёр)
«Нет эксперимента — нет котлет, жуйте подошвы, они по ГОСТУ»

Я совершенно не понимаю, что такое «экспериментальный театр», и чем он отличается от «просто театра». Это, наверное, могут определять критики, театроведы, историки театра, постфактум или сильно постфактум, но только не авторы-создатели спектакля. И уж точно не чиновники от культуры или от чего угодно другого. Ну вот я не могу себе представить, как сажусь и думаю: «Дай-ка я тут, скажем в Москве, поэкспериментирую, а вот весной поеду за Урал, и там никаких экспериментов. Запулю им по школе на пять с плюсом, чтоб ни одна бабушка из зала не вышла. Хотя... что врать, и такое бывало. В обоих случаях, были ужасные работы, о которых и вспоминать не хочется.
Если ты каждый раз не ставишь сам над собой, над материалом, над актёрами, над аудиторией эксперимент — нефиг и начинать. Я котлеты не могу сделать два раза по одному и тому же рецепту — всё же зависит от настроения, от того, кто их будет есть. От чего угодно зависит. Что говорить о спектакле.
Точно также я не понимаю, что такое «обычный зритель», и чем он отличается от какого-то «необычного». Если ты не врёшь и не боишься, не боишься и не врёшь — то зритель, хотя возможно и будет уходить пачками из зала, но потом будет думать, мучиться, переживать, задавать себе вопросы и возвращаться через год, через два за ответами. Бабушка, дедушка, завуч средней школы, ученики завуча, не важно. Конечно, это сейчас «Капитан Очевидность» пишет, ужасно печально, что сейчас люди, которые решают судьбы театра, с Кэпом не знакомы. Он бы им более доходчиво объяснил, что эксперимент — это не часть творчества, не обязательное условие для творчества, это творчество и есть, это вещи неотделимые друг от друга. Нет эксперимента — нет котлет, жуйте подошвы, они по ГОСТУ.

 

 

Евгения Шерменёва (театральный менеджер)
«Сейчас активизируются и поощряются те, кто недоволен изменениями, движением вперед, и по этому, конечно, все новое уходит в андеграунд, на периферию общественного внимания».

1. Нельзя же сказать одним словом, что такое"экспериментальный театр«. Ведь у каждого свой эксперимент. То, что было экспериментом в спектаклях Фокина двадцать лет назад, стало практически мейнстримом сейчас, как и сам Фокин, спектакли которого собирают полные залы Александринского театра. Когда-то шоком был «Ревизор» Алвиса Херманиса, а теперь его спектакли (жалко их теперь нельзя увидеть в России) — это мечта не сотни зрителей, а тысяч. Для зрителей эксперимент — это тоже очень непостоянная штука. То, что станет экспериментом для новичка в театре — совершенно понятная и очевидная работа для того, кто видел много разных спектаклей. Мне кажется, главное в театре — это желание пробовать новое — новый язык, новый текст, новое пространство, а потом рисковать и показывать это зрителю.

2. «Обычный зритель» — он же тоже разный. Кто-то готов, а кому-то совершенно не хочется попадать в непривычное для себя состояние — и эмоциональное, и интеллектуальное.
Наверное, все-таки массово, зритель не готов к подобным испытаниям. Но ведь всегда же так — впереди любители приключений и открытий , и они постепенно тянут за собой основную массу. Это и в науке, и в искусстве, кому-то одному понравилось, завтра он приведет с собой нескольких друзей, из которых один не примет, а остальным возможно тоже станет интересно. Так постепенно эксперимент становится общедоступным, и дает возможность развиваться театральному искусству.

3. Мне трудно прогнозировать, потому что я люблю новое, даже если мне не комфортно и иногда непонятно. Меня радует напряжение мозга и учащение сердцебиения в этих случаях. Вероятно, многим людям такие испытания не нравятся, но большинству вообще все равно. Просто сейчас активизируются и поощряются те, кто недоволен изменениями, движением вперед, и по этому, конечно, все новое уходит в андеграунд, на периферию общественного внимания. К сожалению, только скандальные поводы становятся важны, волны внимания распределяются исключительно по подобным случаям, а не по сути происходящего на сценах.
Кроме того, не стоит забывать о массовом старении аудитории, а возраст к сожалению, диктует определённые костные привычки (не у всех, конечно, есть радостные исключения из правил), но мы же понимаем, что ностальгия по собственной молодости не дает возможности наслаждаться тем, что происходит здесь и сейчас.
А эксперимент — это радость молодости, открытий каждый день. Вопрос в одном — на кого рассчитывает государство, и на основе чего будет формировать тренды? На тех, у кого всё впереди, или на тех, кому уже ничего не нужно.. В любом случае, эксперимент не исчезнет.

 

 

Олег Лоевский (Театральный менеджер, организатор театральных лабораторий по всей стране)

Экспериментальный театр — это то, что ещё никто, никогда не видел. Когда зритель не готов.
Кто из режиссёров пробует радикально экспериментировать? — Волкострелов.
Что ждёт экспериментальный театр в ближайшем будущем? — П....ц!