Алексей Агранович

Актёр, режиссёр

«Вообще, когда учат актёрскому мастерству, говорят, что артисту на сцене не должно быть удобно.»

Алексей Агранович известен как режиссер-постановщик российских фестивалей «ММКФ» и «Кинотавр». В этом сезоне он сыграл одну из главных ролей в спектакле Кирилла Серебренникова «Обыкновенная история». Елизавета Арановская поговорила с Алексеем о компромиссах, эпатаже, любви и о том, как он попал на сцену «Гоголь-центра».

 

После просмотра спектакля Кирилла Серебренникова остается депрессивное впечатление. Создается ощущение, что реальность диктует нам определенные правила игры: либо ты — законченный романтик, чьи мечты в итоге всё равно разбиваются, либо — циник, сам разбивающий чужие мечты. Так ли это? Существует ли золотая середина?

В жизни практически не встречаются эти две крайности. Они, как правило, человечеством не рассматриваются в качестве поведенческих моделей. Быть наивным человеком в розовых очках — абсолютно бессмысленно и говорит о глупости, но и цинизм сам по себе — нечеловеческое качество, а, скорее, инструмент, которым человек пользуется. Тут вопрос скорее в компромиссах. Жизнь вообще состоит из компромиссов — в личной жизни, в работе, в столкновениях с социумом. Проблема героя Саши Адуева не в том, что он — чистый, прекрасный, светлый молодой человек, который проигрывает силам зла и тьмы. Проблема его в том, что он слаб. Он не верит в то, что говорит, он не боец и не готов отстаивать собственные идеалы, полученные по умолчанию. Даже не идеалы, а общее представление о них. Мой герой — дядя Пётр Адуев — устраивает для Саши провокации и проверки. Поёшь — пой. Так себе поёшь — разбивается гитара, и Саша сразу опускает руки. Дядя отправляет от имени Саши плохую повесть редактору, редактор говорит, что это — говно, и Саша больше не пишет. Саша Адуев — в том виде, в каком его представляет Кирилл Серебренников, да, в общем, и у Гончарова — весьма милый человек без определенных убеждений, без настоящей веры и настоящих идеалов. И дядюшка, наверное, был таким же когда-то. Но он сам себе ответил на вопрос, что он может, а чего не может, что умеет, а что — нет. То, что он торгует искусственным светом — это, с одной стороны, красивая метафора, но — с другой стороны — сценография, которую придумал Серебренников, это тот мир, который создал Пётр Адуев, и мир — не бессмысленный, он по-своему красив. Наверное, рецептов никаких нет, и все всё равно будут жить так, как считают нужным.

 

 

Вы сказали, что жизнь — это череда компромиссов. Но ведь когда мы на них идём, мы что-то в себе ломаем. Может настать момент, когда ты сломаешь в себе что-то важное, и уже перестанешь быть тем человеком, каким был. Как с этим быть?

Каждый из нас, в том числе и я, пытается понять эту грань: где мы становимся сильнее, пойдя на компромисс, а где он нас уничтожает. Всё более-менее описано в древних книгах: предательство, убийство — то, что человеку нельзя. А если вы спорите с ребёнком, пытаетесь уложить его спать, а он настаивает на том, что ему надо ещё поиграть и почитать книжку в два часа ночи, вы идёте на компромисс сознательно, вы можете ненавидеть эту ситуацию, но если вы любите этого ребёнка, то вы соглашаетесь и становитесь сильнее. Как говорит герой Петра Адуева: мало ли людям приходится делать неприятных для себя вещей, это вовсе не значит, что это — плохо. Вообще, когда учат актёрскому мастерству, говорят, что артисту на сцене не должно быть удобно. «Удобно» — для этого есть пенсия.

 

Как Вы получили эту роль и как работали над ней?

Несколько раз мы встречались с Кириллом Серебренниковым в разных компаниях, и в какой-то момент он мне предложил эту роль. Что касается того, как я над ней работал — я до последнего не верил, что буду её играть. В ноябре у нас были открытые репетиции, фактически, уже собранного спектакля. Всё шло как-то просто, естественно. Что-то не получалось, а на следующий день получалось. Никто никого не ругал. Я ещё с детства представлял себе, что меня ругать должны, если что-то не получается. А тут — никто не ругает. Я думал, что просто есть какие-то причины, по которым надо эту работу сделать, что сейчас неважно, кто играет, сейчас это покажем и забудем. У меня не было никакого объективного взгляда со стороны. А потом неожиданно: бах! — и роль, и спектакль, и что-то пишут и говорят об этом. И для меня это было полнейшей неожиданностью. Поэтому я не могу рассказать о сложных актерских приёмах и драматургии.

 

 

Есть что-то в Вас от вашего героя?

Скорее в моём герое есть что-то от меня, но и наоборот тоже, конечно. Это разговор, опять-таки, про компромиссы. Я, вопреки внутренним страстям и собственному желанию, 19 лет назад абсолютно точно решил, что не буду работать актёром по целому ряду причин, что это будет просто хобби. Во-первых, потому что эта профессия в то время не кормила, а кормить надо было. Во-вторых, потому что я не увидел в себе, да и до сих пор не вижу, каких-то уникальных актёрских способностей, которые бы перевешивали все существующие минусы. Вообще, на мой взгляд, эта профессия — не совсем мужское дело. Теперь у меня свой «искусственный свет», я занимаюсь чем-то другим, я — не олигарх, конечно, но это меня, по крайней мере, кормит. Мне было легко найти аналогии с героем. У нас с Петром Адуевым похожее чувство юмора. У него, как и у меня, непростая личная жизнь. Мне легко представить, что переживал дядюшка до того момента, пока к нему в дом не зашёл племянник. Я вижу некоторые параллели с моей жизнью, во всяком случае, могу допридумывать, и это, видимо, укладывается в роль.

 

Как Вам работалось с Кириллом Серебрениковым?

Когда ты участвуешь в спектакле, ты уже — солдат, ты пытаешься понять, почувствовать, угадать, что нужно сделать, и стараешься делать то, что от тебя требуется. С другой стороны, я смотрю за этим с огромным любопытством. Кирилл — большой режиссёр, равных которому в наше время в нашей стране немного. И это невероятная удача, что мне довелось с ним поработать. Прямо сказка про Золушку. Может, доведётся ещё когда-нибудь.

 

С Вашей точки зрения, есть ли какие-то рамки и границы в искусстве?

У искусства есть границы, и их определяет, прежде всего, художник. Ещё, конечно, есть границы, которые определяются уголовным кодексом, но это те же границы, которые есть у любого проявления жизни. Больше границ в искусстве быть не должно. Когда я смотрю что-то и могу сказать: «А, это — эпатаж!», мне сразу становится неинтересно. Когда моё внимание забирается с помощью крепкого словца или гениталий, с помощью чего-то, на что человек естественным образом не может не обратить внимания — это делается только ради того, чтобы я посмотрел. Мой взгляд — это лайк, посещение, единичка в рейтинге, 100 рублей, то есть моё внимание — монетизируется. Но бывают ситуации, когда ты на это не обращаешь внимания. Если я чего-то не замечаю, значит это — не эпатаж. В моей роли есть несколько матерных слов, и в жизни я ругаюсь матом. Но если я понимаю, что это слово мне здесь не нужно, то просто убираю его. Были места, где в сценарии был мат, а в моей роли его не было. Тема мата меня вообще поражает. Это чисто российское ханжество — запрещать ругаться матом в кино. Я служил в армии с 1988 года по 1990-й, там другими словами вообще не разговаривали, и я в том числе. Если запретить сейчас в кино ругаться, то люди перестанут это делать? Это какая-то чушь собачья. Лучше бы солдатам лекции об искусстве читали.

 

 

В спектакле было много рассуждений о Москве. Вы любите Москву? Считаете ли, что она пожирает в нас всё хорошее и заставляет нас ради денег делать страшные вещи?

Эту инсценировку писал Серебренников — человек, чьё детство прошло не в Москве. Ему, наверное, легче говорить отстраненно об этом городе, мне — сложнее. Все самые чистые и прекрасные воспоминания связаны с детством. Есть запахи, дворы, картинки, места, где я гулял с дедушкой или своими друзьями, школа, в которой учился. Улочки, по которым мы ходили с мамой или в первый раз гуляли с девушкой. Это всё — Москва, и, конечно, я её очень люблю. Не любить её — невозможно, это значит — не любить своё детство. То, что Москва — город, высасывающий из тебя все силы и нервы, всецело распоряжающийся твоим временем — это тоже правда. Жить здесь очень трудно, очень тяжело, гораздо труднее, чем во многих других городах. И, прогуливаясь по Тбилиси, Парижу, Нью-Йорку — по любимым городам — ты вроде бы ощущаешь, что там другая жизнь, но ты в них — временный посетитель. И как там живется на самом деле, наверное, судить трудно. Но я предположу, что жизнь, например, в Калининграде отличается от жизни в Москве. Москва — циничный город, борющийся сам с собой, сложный организм. Столица совершенно сказочной страны, настоящий концентрат всего, что мы любим и ненавидим в нашем государстве. Здесь — самые нажористые воры, самые красивые женщины, самые талантливые художники, самые умные люди, учёные, самые шустрые бездельники. Всё это есть здесь, потому что здесь — деньги, сила и власть, — то, что так или иначе притягивает активных людей.

 

Верите ли Вы в любовь? Всегда ли она идет рука об руку со страданием?

Есть любовь к человеку, вне зависимости от его пола, то, что мы называем христианской любовью. Я в неё, конечно же, верю. И она невозможна на земле без страдания, потому что смотреть на то, как страдают другие люди для любящего человека и есть страдание. Есть любовь к конкретному человеку. Например, к женщине, к ребёнку. Но больше всего мешаем этой любви мы сами. Мешает страх потерять — эгоистический, в общем-то, страх. Всё, что касается этой другой любви — индивидуальной, персональной — очень замешано на эго. И далеко не все люди, как мне кажется, от природы Богом для неё созданы.

 

 

А Вы способны любить?

Полагаю, что любить я способен. Но думаю, что порой приношу и любимым, и любящим меня людям больше боли, чем радости.

Разговаривала Елизавета Арановская.