Юрий Квятковский

Режиссёр

«Среда ещё только начинает формироваться, и ты чувствуешь, как влияешь на этот процесс.»

В открытом кафе парка «Музеон» мы встретились с Юрием Квятковским, чей спектакль «Норманск» в этом году был номинирован на «Золотую Маску» в номинации «Эксперимент». Юра рассказал о новых способах актёрского существования и зрительского восприятия, раскрыл подробности спектакля «Пирамида», который его команда делала на территории парка и объяснил почему не собирается уезжать.

 

Ты закончил школу-студию МХАТ, мастерскую Дмитрия Брусникина, потом собрал свою команду. Сейчас она перемещается с тобой из спектакля в спектакль. А было такое, что ты попадал в новое место и приходилось что-то доказывать?

Сейчас у меня есть такая отдушина — некий коллектив, в котором все расклады ясны, понятно, кто есть кто. Надо просто вместе придумывать, сочинять и — вперёд. А бывают ситуации, когда доказываешь и, как самец, ходишь, территорию метишь. Когда я в Питере ставил спектакль в «Приюте Комедианта» — привёз четырех человек из своей команды: видеохудожник, декоратор, драматург, художник по костюмам, композитор и т.д. И всё равно, честно говоря, пришлось сложно. Мы заставили актёров делать вербатимы, они внутри спектакля рассказывали свои личные истории, которые с ними путём интервьюирования подготовил драматург Стадников. Идея спектакля заключалась вот в этой параллели между персонажами и актёрами.

 

Актёры не были к этому готовы?

Оказалось, что вообще нет. Мы там бодались. Самые нервы пошли уже на выпуске. При том, что отбирались самые, как нам казалось, адекватные люди, способные, что называется, на всё.

 

А в чём для них заключалась провокативность?

В том, что ты про себя говоришь. Для людей, которых воспитывали играть персонажей, это кажется запрещённым приёмом. Это становится понятно, когда начинаешь что-то честно про себя со сцены рассказывать. Мы требовали достаточно откровенных вещей. Когда раскрываешь себя — совершаешь поступок. Понятно, что от них нам нужны были поступки. Я вот всегда ищу возможность поступка.

 

 

Слушай, а расскажи про «Норманск». Зрители там находятся максимально близко к зрителю, и актёрам, наверное, очень сложно не выпасть из происходящего. Как вам удаётся этого избежать?

Ну, во-первых, там всё-таки есть событийный ряд, определённая партитура, да и по Станиславскому там разобрано.
(Cмеется)

 

В смысле, у каждого актёра есть партнёр, предлагаемые и четыре стены?

Можно брать во внимание зрителей, можно не брать, специально не замечая. Иногда мы ломали эту четвёртую стену специально. Особенно, когда стали посмелее и ребята начали ориентироваться. В принципе — это актёрская техника. Так же, как голос. По сути, такое «публичное одиночество», которое, кстати, есть и у Станиславского. Знаешь, когда попадаешь на «Punchdrunk» (британская театральная команда, создатели «immersive» theatre (театр «полного погружения»), один из видов которого — Site-specific («променад») — Прим. Ред.) — невозможно остаться в стороне. Мы были у них. Так круто это сделано! Такой синтез кино, театра — всего.

 

Затягивает, потому что это — интерактивный театр?

На самом деле — это иллюзия интерактива. Удивляет, какими методами она достигается. Это то самое шарлатанство, перед которым ты цепенеешь. Шарлатанство, которое уже превращается в entertainment. Вот, например, героиня играет саспиенс, что-то ищет в книжке, записывает. Вдруг что-то «поняв», резко даёт зрителю листочек в руки и убегает. В этот момент зритель чувствует сопричастность, у него случается «катарсис», потому что актриса с ним повзаимодействовала. И зритель, конечно же, с этим листочком бежит за ней. Казалось бы — примитивно, но это всё работает, и ты уже вовлечён в историю. Это такие штуки, которые, знаешь, берут зрителя за яйца. Станиславский в «Чайке» искал параллельное действие для перонажей не занятых в сцене. Тут бы он развернулся на 360 градусов. Партитура должна быть от начала до конца простроена. В принципе, ты можешь за любым героем пойти куда угодно. Представь, что в Чайке ты можешь пойти за Тригориным, поехать за Ниной. Посмотреть, что там с ней происходило, как она играла на сцене в Ельце, делала аборт. В променаде возможно в рамках одного спектакля досочинить, напридумывать очень много.

 

Всё делается для полного подключения к атмосфере, чтобы зритель оказался внутри?

Да. Актер должен сочинить себе на этот отрезок времени реальную какую-то историю. То есть не сконцентрировать всю свою энергию на выход на сцену, а потом идти за кулисы пить кофе, а три-четыре часа не выпадать из ситуации, по-настоящему погружаться. Мне кажется, в этом плане этот жанр даёт актёру много возможностей.

 

 

Какую бы роль не играл, даже самую маленькую...

Да, это очень крутая штука! В идеальной ситуации, когда есть много времени и ресурсов, в таких спектаклях нет маленьких ролей. Потому что даже самая малая роль — например, Медведенко или Полина в «Чайке» — становится главным персонажем со своей историей. То есть зритель сам выбирает, кто для него будет главным в этом спектакле. Да, само собой. Поэтому телевидение и проигрывает интернету, потому что в интернете ты сам выбираешь себе контент.

 

Скажи, но ты ведь, наверное, замечал, что люди очень часто не хотят выбирать? Что многим не нужна свобода? Они как будто хотят, чтобы им постоянно что-то подсовывали.

Это понятно, но вот могу тебе про себя сказать, что не могу сидеть в театральном зале. Меня чаще всего просто нереально колбасит. Я маюсь! Мне хочется переключать своё внимание. Грубо говоря, если мне понравился актёр, я хочу на него дольше смотреть, чем мне предлагает режиссёр, как бы хорошо его партнёр потом не играл другую сцену. Мне интереснее пойти за ним за кулисы. Хочется самому быть монтажером своего впечатления. Ты говоришь, не все хотят выбирать. Да вообще не все хотят активно жить. Некоторые любят жить как овощи и ни о чём не думать.

 

 

Я тебе так скажу: современное искусство — оно как научное исследование. Этим ведь тоже занимаются пятнадцать человек, и в их формулах ты ничего не поймёшь. Но из этих научных исследований потом...

 

Появляются мобильные телефоны, ракеты «Протон»...

Всю дорогу новаторы боролись в театре с театральностью. Она, как шелуха, налезает на театр и становится уже синонимом пошлости, неестественности, чего-то неживого. С чем боролся Станиславский, Гротовский?

 

Иногда это становится немножко «не совсем театр». Гротовский — это же поиск границ...

Это вообще вопрос для меня очень странный. Что такое театр? Это как вопрос: что такое Бог? Это же что-то непостижимое. У каждого — свой театр. Это же очевидно. Но даже среди уважаемых мной людей... мы начинаем говорить про театр и кто-то говорит: «Вот это — не театр». Ну как? Ну ё-моё!.. А что воспринимать как Библию? Что воспринимать как талмуд? Театр — это вот это и вот это?

 

 

Ну, в чём-то есть «действие», в чём-то его нет...

То есть театр — это действие?

 

Существует такая версия...

Видишь, всё зависит от того, в какой системе координат тебя учили.

 

Но какой-то результат должен произойти после спектакля?

Да, только не факт, что прямо здесь и сейчас. Можно получить и с оттяжечкой, что называется. Важно, чтобы зритель был чуткий, внимательный и хотел что-то понять, почувствовать. Часто зритель приходит, его спроси — он уже всё знает.

 

А расскажи, что вы здесь делаете?

Наши знакомые, работающие здесь, в «Музеоне», как-то просто позвали нас прогуляться по парку. Они сейчас ищут возможности, чтобы парк каким-то образом мог функционировать и по-другому.

 

В смысле — «по-другому»?

По-другому использовать свой ресурс. У них есть памятники большая территория. В основном в «Музеоне» проходят какие-то фестивали, кстати, достаточно интересные, может быть, даже одни из самых лучших в Москве по контенту. Но вот дальше фестивалей они не шли, а сейчас захотели придумать какой-то проект, который использовал бы их ресурсы по полной.

 

 

Вы выпустите спектакль под их брендом?

Да. На каждый праздник им выделяют бюджет, и они должны делать какое-то событие. В итоге решили делать спектакль «променад» на «Ночь музеев». Мне совершенно случайно попалась лекция Дмитрия Быкова про Леонида Леонова. Это такой писатель, который на самом деле популярностью особой не пользуется, хотя вот лично Быков называет его одним из самых крутых прозаиков XX века. Он писал в начале 20-х. Горький даже считал его новым достоевским. Но Леонов был очень неоднозначным для того времени. Есть у него пьеса «Возвращение». Вот он не знал: то ли сядет за неё, то ли что. Она про человека, который вернулся из лагерей, и хотя он был враг народа, стал героем. А как враг народа может стать героем в советской книжке? Это же абсурд. Считалось ведь, что государство не могло посадить человека просто так. Если сидел, то «было за что». Пьеса сначала пошла в театрах, а потом её всюду начали запрещать. И наказывать директоров театров за то, что она у них в репертуаре была. Книжка «Пирамида», которую мы здесь делаем, она с этого и начинается. Такое повествование от автора: «Вот, время странное. Пьесу написал. Она пошла в театрах. Сейчас гуляю по Москве, спать ложусь в одежде. Вот-вот должны забрать...» Есть такой факт, что он написал письмо Сталину, чтобы винили только его, чтобы директоров не трогали. Какой-то такой поступок был от него геройский. Но в итоге он получил сталинскую премию. «Пирамида» — это один из трёх романов, где сталинскую Москву посещают потусторонние силы. («Мастер и Маргарита», «Старик Хоттабыч» и, вот, «Пирамида»). Там ангел под прикрытием работает в цирке. В итоге он становится звездой, таким Коперфильдом, на которого ходит вся Москва. В итоге про него узнаёт Сталин и зовёт к себе побеседовать.

Знаешь, я его читаю, как Пелевина. Там расклады такие... Пирамида — фигура, где есть широкое основание, и оно сужается к вершине, и, соответственно, приводится некая аллегория человечества: «Чтобы человечество было устойчиво, оно должно сужаться». Сталин во время встречи прям такие и говорит слова: «Подрезать человеченки нам надо, чтобы оно устойчивости своей не теряло».

Такая идея. Время от времени появляется мудак, который уносит с собой миллионы людей. Это, к сожалению, факт.

 

Да, здесь в «Музеоне» есть пара памятников таким ребятам.

Ну да. Вообще, я считаю, это уникальная ситуация. «Музеон» — это кладбище памятников. Где ещё можно такие декорации построить?

 

 

Когда думаете выпускать?

16 мая. (Спектакль перенесли на 22 мая из-за погодных условий — Прим. Ред.) Но если нам удастся более или менее оптимизировать затраты на один спектакль, то, может быть, будем летом играть раз в неделю. Ночью.

 

Здесь очень круто ночью.

Да, тут всё есть. Вообще текст интересный. Леонов — человек, который находился в какой-то агонии. У него прямо идут потоки сознания. Я почему его с Пелевиным сравнил? — они как-то очень похожи по мировоззрению. Ангел у него, например, размышляет: «Значит, сижу я в своём космосе, растворился в бесконечности и щепотку песка кручу из руки в руку. И попалась мне песчинка, я её раз, раскусил и такой, верчу-кручу песчинку. А она — раз! — и повернулась ко мне Старо-федосеевским кладбищем. Ну, я туда и улетел».

 

А расскажи, как ты организуешь процесс репетиций над такими большими проектами?

Например, в «Норманске» около сорока персонажей, общие сцены, парные... Берётся персонаж, у него есть событийный ряд, есть партнёры. У другого персонажа своя линия. Где-то они пересекаются. Вот мы две линии запустили, потом три. Возникают дополнительные персонажи. Мы им тоже прописываем свои линии, постепенно линий становится больше. Есть четыре-пять основных, а вообще получается такая, как бы, паутина. У каждого персонажа есть своя линия, от начала спектакля и до конца.

 

 

Вы делали много этюдов?

Нет, мы работали по сценарию. Главная сложность была в том, что добиться ансамбля, чтобы 50 человек играли в одну игру, по одним правилам. В «Норманске» все актеры из разных театров, у всех разные школы. Многие персонажи во время спектакля не пересекаются и даже на прогоне друг на друга посмотреть не могут. Идеальный проект — если бы была коммуна, которая постоянно живёт вместе, и даже не театр, а какой-нибудь заброшенный завод, который бы мы превратили в наш мир. Создали бы там свой космос, создавали бы эту общую эстетику, общую технику, придумали бы этот мир. Потому что ЦИМ (Центр им. Мейерхольда — Прим. Ред.), в конце концов, это ЦИМ. У них свои задачи, свой персонал, своя эстетика, и из-за этого очень-очень много препятствий.

 

В последнее время в театре произошло много каких-то совершенно немыслимых раньше вещей, например, попытка уголовного преследования режиссёра спектакля «Тангейзер». По-твоему, это случайный заскок и подобное больше не повторится, или это новая реальность? Как ты к этому относишься?

Не должно повторяться, потому что за эти десять-пятнадцать лет относительного либерализма воспитано такое поколение, сообщество, при котором это всё не пройдёт.

 

Большое количество этих людей уехало.

Всё равно это сообщество осталось. Оно одинаково мыслит, одинаково чувствует. Оно понимает, зачем нужны эксперименты. Их нельзя посадить всех на корабль и отправить куда-то. Эти люди будут здесь что-то делать. И если они уйдут в подполье, то их высказывания станут только сильнее. Нет такого времени, когда художник может не париться. Если ты художник, если что-то у тебя бурлит, то хоть тут рай будет, ты найдёшь несправедливость. Сейчас нужно решать одни проблемы, в другое время будем решать другие.

 

 

История с Театром.doc продолжается, министерство культуры давит на фестиваль «Золотая маска»... Но большому количеству людей плевать, или они даже радуются. Как ты к этому относишься? Возможно ли что-то менять?

Охранять территорию свободного высказывания или, находясь в комфортной иллюзии, делать вид, что ты занимаешься творчеством — вот на этот вопрос себе должен ответить каждый деятель. История с доком призывает к этому. Нужна забастовка, нужно отменять спектакли по всей стране, во всех театрах. Пусть только МХАТ горького играет пьесу Полякова, а в ложе сидит министр. Все остальные должны бастовать, как водители метро в Англии. Они сейчас более сплочённые, чем деятели культуры в России.

В этой стране не принято думать о человеке, так повелось. Люди должны сами о себе думать. А вместе это легче делать. Нужно объединяться, но директора боятся. Боятся, что их лишат финансирования. После судебных процессов боятся, на самом деле, все. Механизм примитивный, но работает. Театр.doc показывает, что менять можно, и что с театром считаются. А с маской история абсурдная. Министра освистали на церемонии, он этого так не оставит. Но этот человек плюнул в лицо всему сообществу, которое объединилось в связи с Новосибирском. Его конечно надо менять. До него подъем театра был небывалый. Не на своем месте человек.

 

Представляешь ли ты себе ситуацию, при которой ты можешь уехать из страны?

Представить себе такую ситуацию вообще не сложно. То, что произошло с Тимофеем (реж. Тимофей Кулябин — Прим. Ред.) могло произойти с каждым. Тут дело не в спектакле, его даже не видели. Захочется уехать из этой страны после этого? Наверняка.

 

 

Но реализовывать себя тут очень интересно. Среда ещё только начинает формироваться, и ты чувствуешь, как влияешь на этот процесс. Что-то подобное, романтическое могли чувствовать наши предки — строители коммунизма.

Разговаривал Иван Ивашкин.