Театр как коммуникация

Штефан Кэги о «RemoteMoscow»

«Театр — это всегда что-то другое, чем то, как вы пытаетесь его определить.»

30 мая в Москве пройдёт премьера второго российского проекта знаменитой немецкой театральной группы «Римини Протокол». Зрителям спектакля «RemoteMoscow» придётся на протяжении 100 минут гулять по Москве в наушниках, выполняя указания таинственного и всемогущего компьютерного голоса. Мы встретились с автором проекта, режиссёром Штефаном Кэги, чтобы поговорить с ним о спектакле, документальном театре, Москве, России. Выяснить, что такое, в его понимании, театр, и зачем он сегодня нужен.

 

Только что вы сделали пробный проход по маршруту спектакля. Всё ли в порядке, всё ли работает?

Прежде всего, у московской версии спектакля есть несколько интересных особенностей. Во-первых, я очень люблю российское метро. Это очень здорово, что вы спускаетесь так глубоко. И то, что вы так долго едете на эскалаторе, становится отличной иллюстрацией к одной из главных тем «RemoteX» — взаимодействию человека и технологии. И важно, что это не хай-тек, а старая техника, ещё 30-40х годов, когда строились первые станции метро — но всё равно для меня эти эскалаторы становятся своего рода символами индустрии. Ещё мне очень нравится, что у вас есть светофоры с обратным отсчётом времени — у нас в Европе обычно такого нет, и это тоже повод задуматься о том, как человек и техника общаются друг с другом. Кроме того, это даёт интересные возможности для спектакля, мы можем попытаться синхронизировать голос, который слышат зрители, с цифрами на светофоре.

Но самое интересное для меня в Москве — контраст между прошлым и будущим, который всё время ощущается здесь. Мы начинаем спектакль на очень старом кладбище, потом заходим в старинный монастырь, попадаем на городские задворки. Здесь всё хаотично, не организованно. Прямо рядом с кладбищем — полулегальный технический рынок. А в финале мы ходим по центральным улицам с красивыми пешеходными зонами, попадаем в шикарный торговый центр. И это очень необычный опыт.

 

 

Москва — уже 19-й город за два года, в котором будет идти «RemoteX». Как вам кажется, с чем связан такой резонанс, и думали ли вы, что так случится?

Обычно театр организован так, что у вас есть труппа, которая ездит на гастроли. Если вас приглашает какой-то фестиваль, то почти весь бюджет уходит на то, чтобы привести актёров, оплатить отели и рейсы. И участники группы приезжают на один или два, максимум, три дня. В таких условиях не происходит обмена, нет контакта с городом. Поэтому мне показалось правильным сделать проект, в котором участвуют всего три человека, но они остаются в городе на две-три недели, и начинают его всерьёз исследовать, отталкиваясь в своей работе от конкретного места. Мне кажется, это даёт нам возможность индивидуального подхода к искусству, как бы противостоящего глобализации, которая всё унифицирует. Получается действительно уникальный опыт, и московская версия спектакля очень сильно отличается от, например, парижской, потому что она специально создана для конкретных улиц, она переделана на основе российских звуков, которые мы здесь записывали.

Мне кажется, что именно благодаря такому подходу этот проект стал популярным и путешествует по всему миру. И ещё одна причина, наверно, в том, что это по-настоящему интерактивный спектакль. Поэтому он интересен целому поколению молодых людей, которым не очень нравится сидеть три часа в тёмном театральном зале, глядя на актёров, которые могут прекрасно играть в гениальном спектакле, но без всякого участия с вашей стороны. Сейчас нам всем гораздо интереснее системы, в которых происходит постоянный обмен информацией, чем однополярные газеты или телеканалы, которые, может быть, говорят нам правду, но не дают никакого пространства для нас самих. Поэтому я надеюсь, что новая, демократическая форма театра, более коллективная и вовлекающая зрителей, может вырасти из таких проектов.

 

 

В любом ли городе может идти спектакль, или есть какие-то особые требования?

Сейчас нас пригласили в один совсем маленький город, и мне очень интересно, что у нас там получится. Это своего рода вызов — попробовать сделать «RemoteX» в городе, где нет метро, нет толп туристов. Мы уже делали проект во французском Гавре, там всё получилось, но было довольно сложно. Там очень мало людей на улицах, город «сжимается», население становится всё меньше и меньше. В Москве или Петербурге работать гораздо интереснее. Спектаклю необходимо, чтобы в городе была бурная общественная жизнь. При этом ещё одним городом, где нам было непросто, оказался Нью-Йорк. Да, там, конечно, полно народу, и очень большое метро. Но там очень много ограничений, каждое место кому-то принадлежит, и везде свои правила. Например, нам очень сложно было договориться с кладбищем — оно требовало деньги за возможность включить его в маршрут. Я всегда думал, что кладбище — это общественное место, по которому можно свободно ходить, но в Америке они приватизировали даже его.

 

 

Почему в Москве вы выбрали именно Миусское кладбище?

Причины очень просты. Во-первых, они разрешили нам использовать главный вход и выйти через задний — а это своего рода правило для всех локаций «RemoteX», мы никогда не идём дважды одним путём. Кроме того, мне очень понравилось, что прямо рядом с кладбищем есть этот рынок китайских подделок, совсем другой мир. С одной стороны — человеческие тела, конец жизни, с другой — клонированные копии технических достижений, которые перепродают по дешёвке. Опять же, очень сильный контраст между подлинным и фальшивым.

 

А почему вообще для вас так принципиально начинать «Remote X» на кладбище? И бывали ли исключения?

Да, были исключения, и первое из них — в Берлине, когда мы только начинали проект. Там маршрут начинался в парке. Но кладбище важно для нас потому, что тогда машина начинает говорить с человеком в месте, где человек заканчивает свою жизнь.

 

Расскажите, как происходил выбор локаций для спектакля в Москве? Есть ли какие-то самые важные критерии, исходя из которых вы строите маршрут?

Я приехал сюда год назад и стал гулять по городу, выбирая подходящие места. Мы уже тогда определились с кладбищем, нашли место начала маршрута. И у нас были разные варианты, где можно закончить путь, но в результате мы от них отказались. Дальше отбор локаций делал наш второй режиссёр, Йорг Карренбауэр, и именно он занимался всей основной работой. Сложнее всего было найти подходящую крышу, на которой спектакль должен заканчиваться. Пришлось отказаться от некоторых идей, которые были у нас изначально. Не буду говорить, какое место мы нашли в итоге для финала, это должен быть сюрприз для зрителей. Ещё один важный для меня момент — то, что в нашем маршруте мы будем проходить через монастырь. Такие места вдохновляют нас и дают возможность внести в спектакль что-то новое, написать тексты, которые мы раньше не использовали.

Вообще самое важное для нас — найти места, связанные с человеческой жизнью, и места, в которых человек соприкасается с техническим прогрессом. Где можно посмотреть на жизнь с постчеловеческой позиции, можно что-то для себя по-новому раскрыть. Места, где вы задаёте самые важные вопросы, такие, как церковь или больница. Но нам интересны и торговые центры, где всё стандартизировано, где человек подвергается манипуляции. Это главные темы, которые нас интересуют при выборе локаций. Это всё-таки не туристическая экскурсия, где идёт речь о прошлом и о конкретных местах. Мы не говорим об истории церкви, монастыря, улицы или памятника. Мы представляем, что могло бы в этих местах происходить. Например, в случае с монастырём мне нравится, что это такой замкнутый мужской мир, и похожих ситуаций у нас ещё не было. Что-то близкое нас ждёт в Абу-Даби, где мы надеемся включить в маршрут мечеть. Там придётся разделить зрителей на мужчин и женщин.

 

 

Голос, который общается со зрителями, всё время подчёркивает, что он создан компьютером и на самом деле его нет — но зрители всё равно неизбежно представляют себе того, кто с ними разговаривает и воспринимают его живым человеком. В идеале вы хотели бы, чтобы для зрителей он был реальным персонажем из плоти и крови, или оставался бестелесным существом?

Да, мы не пытаемся скрыть, что голос не настоящий. Я люблю театр, когда он объясняет свои правила, когда в нём всё прозрачно, и он не пытается тебя обмануть. Но в то же время он побуждает вас акцентировать на чём-то внимание, идентифицировать себя с чем-то, испытывать эмоции. Этот голос даёт такие возможности. Потому что на самом деле это всё-таки человеческий голос, просто разъятый, разрезанный на много звуков, из которых заново создаются слова. Вы что-то чувствуете, когда общаетесь с Syrie на айфоне. И все подобные вещи всё равно программируются живыми людьми. Поэтому нельзя сказать, что этот голос — что-то совсем технологическое, никак не связанное с человеком. Если на Землю прилетят инопланетяне, то, когда они выйдут из НЛО, мы не сможем их понять, потому что у них совсем другой язык, другое поведение, и вообще не факт, что они для нас будут видимы.

 

Голос, который говорит с вами в спектакле — не с другой планеты, это голос компьютера, созданного людьми. Кто для вас этот голос, если говорить о его смысле? Бог? Коллективное сознание? То внутреннее «я», которое есть в каждом из нас?

Я не уверен, что хотел бы это точно определять. У каждого из нас есть свой внутренний голос, который говорит нам, что мы должны или не должны делать, говорит позвонить маме или куда-то пойти. И это один из аспектов. Но ещё одно его назначение — своего рода «идеальный ассистент», есть в нём и что-то от Бога, или создателя. Этот голос заставляет вас верить, что каждый раз он предлагает вам именно то, чего вы хотите на самом деле. На самом деле, это как роман, любовное похождение.

 

 

«RemoteX» полностью построен на манипуляции сознанием зрителей. Нам говорят, куда идти, нам объясняют, что мы видим, и часто придают обычным вещам совсем не тот смысл, который мы привыкли в них находить. То есть на самом деле это обман, который выдаёт себя за настоящую реальность. Для чего нужно это превращение?

Это вопрос. Почему нам нужно преображать наши жизни? Почему мы просто не остаёмся в пещере, не разводим костёр и не сидим спокойно вокруг него? Зачем нам нужен прогресс? Зачем нам всегда выходить на следующий уровень, становиться более способными на что-то, быстрыми, как-то развиваться? Всё, что делает человечество, так или иначе направлено на то, чтобы жизнь была прекрасной. Недавно я разговаривал с учёным, который сказал мне, что люди, которые будут жить по 150 лет, уже среди нас. Потому что они смогут решить технологически многие наши медицинские проблемы, и создать что-то вроде сверхчеловека, как сказал бы Ницше.

Это вопрос. Я не знаю, у меня нет конкретного ответа. Но я стараюсь изучать этот феномен.

 

А в чём для вас разница между техническим прогрессом и духовным?

Они идут очень близко. Сейчас вы разговариваете со мной, держа в руках компьютер, и ещё лет 20 назад это вряд ли было бы возможно. Главный вопрос в том, контролирует ли человеческий мозг то, что появляется на экране, или это контролируется техникой. Мне кажется, что это всё-таки мозг, потому что это он создал все эти технологии, это он научился контролировать то, что раньше нам было неподвластно. Не знаю, хорошо это или плохо, есть ли здесь опасность.

 

 

Вы второй раз работаете в России, если не считать гастролей. И второй раз делаете это в той непростой международной обстановке, которая сейчас сложилась. Разделяете ли вы театр и политику? И может ли театр сделать что-то, чтобы изменить ситуацию к лучшему?

Конечно, здесь есть много вещей, которые меня пугают. Это и настораживающий рост гомофобии, и иерархическое построение общества, и та пропаганда войны, которая сейчас происходит. Но мне кажется совершенно неправильным реагировать на это всё блокадой. Сейчас в наших средствах массовой информации есть очень много страха, паранойи, и почти сюрреалистических образов России. И чем сильнее становится это нагнетание с обеих сторон, тем больше, мне кажется, у культуры шансов построить между ними мост, как-то примирить их.

Я верю, что театральный проект — это возможность для коммуникации, для социального взаимодействия. Но я не верю в политические «месседжи», зашифрованные в спектаклях, для меня это та же самая пропаганда. Я воспринимаю зрителей как свободных и умных людей, которые могут сами сформировать своё мнение.

Именно поэтому мы и делаем «RemoteX» — чтобы достичь этого прямого общения со зрителем. И ещё для того, чтобы по-новому посмотреть на город, жизнь которого, в случае с Москвой, полностью определяется капиталом. Здесь нет больше места для милых babushka, продающих овощи со своего огорода, они изгнаны из центра города. Нет места для людей среди всех этих огромных машин. «RemoteX» — проект о человеке и технологии, это глобальный вопрос, который нельзя назвать немецким, или швейцарским, или российским. Это проект о человечестве и его будущем.

 

Может быть, таким образом театр может всех объединить?

Боюсь, было бы слишком наивно на это надеяться. К сожалению, думаю, что вряд ли этот проект поможет разрешить ту ситуацию, которая сейчас происходит на Украине, или сделать избирательный процесс в России более демократичным. К сожалению, нет — он не сможет изменить мир. И у нас, конечно, нет такой цели. Это задача гражданского общества, которое, надеюсь, всё-таки есть в этой стране. И нужно, чтобы у молодых людей хватило смелости это почувствовать. Они не должны оставлять политику всяким старикам. Вообще, мне странно говорить про российскую политику. Это ваша страна, и вы сами должны со всем разобраться.

 

 

Вы впервые побывали в Москве уже очень давно. Возвращаясь сюда, чувствуете ли вы какие-то перемены в её жизни?

Мне нравится, что появился прокат велосипедов, что я вижу больше людей на улицах, нравится, что здесь сейчас весна, лето. Раньше я бывал здесь в ноябре, на фестивале «NET», когда всё время темно, и погода совсем другая.

 

Если посмотреть список проектов «Римини Протокол», то складывается впечатление, что в мире не осталось почти ни одной страны, где вы ещё не побывали и не придумали спектакль. Как вам это удаётся? Как вы находите темы и героев?

На самом деле, есть страны, где я ещё не был. Например, Узбекистан — правда, завтра я туда еду. И возможно, что я найду там тему для нового спектакля — но я этого ещё не знаю. Меня пригласил приехать Театр «Ильхом», и они предложили что-то вместе сделать. Я пока не уверен, но поеду туда и посмотрю. Вообще, мы очень по-разному находим темы. Например, спектакль «Пробы казахского грунта», который мы показывали на NETе, возник благодаря тому, что я работал с одним другом над другим проектом, и он вдруг рассказал мне, что он был этническим немцем и вырос в России. И меня это очень удивило. Он был совсем молодым, когда приехал в Германию, и отлично говорит по-немецки. Я стал изучать эту тему, и выяснил, что в Германии есть миллионы русских немцев. Потом я стал изучать Казахстан, откуда он приехал, и узнал, что это тоже очень интересная страна, недемократическая, со страшной коррупцией вокруг добычи нефти. Так постепенно стал возникать замысел.

Но бывает и что толчком для спектакля оказывается конкретная форма, которая меня интересует. Мы делали большой проект про торговлю оружием, «Situationrooms». И он возник из того, что я давно мечтал построить дом, по которому каждый зритель передвигался бы с помощью видео, снятого предыдущим. И мы подумали, что для такого проекта нужна тема, выходящая за пределы чего-то привычного. В то же время мы узнали, что Германия на третьем месте в мире по производству оружия. И это очень серьёзный вопрос, кто кому доставляет оружие. Россия — Асаду, Германия — Саудовской Аравии, другие страны — Ирану, и так далее. Так в разных странах создаются экстремальные ситуации, близкие к войнам — и для этого совсем не нужно отдавать приказы, достаточно просто продавать оружие. Мы стали брать интервью у самых разных людей. У пакистанского адвоката, индийского лётчика-истребителя, мексиканского наркоторговца. Мы проделали большую работу. Сложнее всего было заставить участвовать в проекте крупного производителя оружия из Швейцарии — потому что это у вас в России оружием гордятся, а в Швейцарии и Германии об этом не очень принято разговаривать.

 

 

Много лет вы путешествуете по всему миру. Осталось ли у вас ощущение дома?

Мой дом — мой ноутбук. Он всегда знает, где я нахожусь. Но, кстати, сегодня было странно. Когда я проснулся, мой айфон сообщил мне правильное время, и понял, что я в Москве. А ноутбук тоже правильно определил место, но со временем ошибся на час. Поэтому я и не доверяю машинам.

 

А есть ли у вас место, которое вы можете назвать своим домом?

Да, у меня квартира в Берлине, и там же находится наш офис.

 

В России в последнее время всё больше спорят о том, что такое «театр», что можно, а что нельзя им называть, и очень часто говорят про самые разные спектакли — «Это не театр!». К большинству проектов «Римини Протокол» слово «театр» в его привычном значении вообще неприменимо, но при этом мне кажется, что если где-то и есть сейчас настоящий театр, то именно в ваших спектаклях. Что такое для вас театр, зачем он нужен, и почему «Римини Протокол» — это театр?

Мне кажется, люди, которые так говорят, под словом «театр» подразумевают классический театр, причём конкретно последние 100-200 лет в истории театра. Театры с позолоченными залами, где в полной темноте сидят зрители и смотрят спектакли. Но ещё 500 лет назад на Востоке проводились ритуалы, в которых люди передвигались по всему городу, как в «RemoteX». И это был театр. А 2000 лет назад был античный театр, где тоже всё было совсем по-другому, был амфитеатр, который становился частью окружающего пейзажа. А спектакли длились по 10 часов, и изначально на сцене вообще не было актёров, был только хор. Это и было рождением театра. Театр постоянно меняется и что-то в себя впитывает. В основе театра — то, что люди находятся где-то все вместе, и вместе переживают какой-то общий для всех опыт. И мы занимаемся именно этим. Мы используем сложные технологии, мы делаем спектакли в самых разных местах и пространствах. Но суть от этого не меняется — и мне кажется, что наш театр вполне можно назвать классическим. Мне кажется, тот же Франк Касторф, который вроде бы ставит спектакли в «обычной» форме, гораздо радикальней нас. Он деконструирует тексты, меняет способ повествования. А я, прежде всего, хочу рассказать историю. Я хочу, чтобы люди идентифицировали себя с другими людьми.

 

 

Мне даже в некотором роде близка идея театра как развлечения, доступного всем, и детям, и пожилым людям. Ничего элитарного. Как бы я назвал это, если бы это не был театр? Может быть, перформативное искусство. Но само слово «искусство» кажется мне немного претенциозным. Я три года изучал искусство, и нас учили относиться к нему, как к чему-то сакральному, воспринимать художника как гения — и это было очень далеко от того, что интересно мне. Мне интересен контакт со зрителями, интересна игра. А в игру играют вместе, не бывает так, чтобы один играл для другого. Я не хочу ничего определять. У меня так и нет диплома, и я не люблю давать определения, потому что на следующий день я могу сказать что-то совсем другое. Театр — это всегда что-то другое, чем то, как вы пытаетесь его определить.

 

 

 

 

Разговаривал Николай Берман.