«Меня интересует только чушь»

Репортаж

Поэма Инги Шепелевой о спектакле Максима Диденко «Мыр».

Когда я узнала, что Максим Диденко, уже знакомый нам по «Конармии», будет ставить спектакль по произведениям Даниила Хармса, я мысленно приготовилась к умопомрачительной феерии. Мои друзья, актеры Гоголь-центра, приходили после репетиций на чай и с упоением рассказывали, как они готовят этюды, а я говорила им: «Хармс — один из самых великих писателей на свете! Я такое потом напишу!» Шло время и друзья стали приходить в гриме, с зелеными глазами и белыми лицами. Им очень хотелось рассказать о спектакле, но я говорила: «Не надо. Мое сознание должно быть чистым. И я напишу такое! Такое!»

И вот наступил день премьеры. Я отпросилась с работы и галопом помчалась в «Гоголь-центр», по пути забежала за нарциссами для Саши Ревенко и заняла свое место в четвертом ряду. Внутри меня все ликовало. Наконец-то. Мой любимый Даниил Иванович сядет рядом со мной или на мое плечо и посмотрит, что сейчас умеют делать с его текстами. Как научились понимать его тексты. Как мы здесь все до них доросли. Что-то похожее я чувствовала перед началом спектаклей «Елка у Ивановых» по пьесе лучшего друга Хармса, прекрасного поэта Александра Введенского.

 

 

Они должны были занять свое место в авангарде русского авангарда, в самом авангардном авангарде на свете. Они должны были занять свое место на скамейке плачущей души и простого человека в интерьере повседневности. Простого человека, которому от повседневности тошно и он от нее бежит внутрь себя. Где чего только не происходит. Как писал Андре Бретон — отец сюрреализма, соратник Хармса и Введенского: «Человек, который не может вообразить лошадь, галопирующую на помидоре — просто идиот» В сновидениях, в мыслях, в фантазиях, в грезах — там настоящая свобода, к которой все так стремятся. Художник должен учиться у сновидца. У сомнамбулы. У сумасшедшего. У самого себя. Настоящая свобода — это сон, бессознательное, необъяснимое. Настоящая свобода — смех. Настоящий страх — смех. И бесстрашие — смех. И страдание — смех. И смерть — смех.

Максим Диденко уже говорил мне в интервью о том, что ему близко то время страшного разлома, в котором существовал Даниил Хармс. Революция, голод, война, репрессии. Все беды разом. Разлом, отозвавшийся в поэте и писателе Хармсе, и ставший абсурдом задолго до Беккета и Ионеско. Чувствуя важность 20-30-х годов ХХ века, Диденко возвращается туда вновь и вновь. С помощью работ Ларионова и Гончаровой во «Втором видении». Потом — с мощной, практически ощутимой, твердой прозой Бабеля в «Конармии». И теперь — с небольшим архивом Хармса, который, как известно, уместился в один чемоданчик — в «Мыре».

И здесь режиссер остается верен себе, создавая спектакль по этюдной системе, работая вместе с актерами, прощупывая текст, хаотично (с первого взгляда) шаря руками по его многогранной поверхности. Таким образом, актеры еще в процессе работы начинают жить произведениями, работать внутри них, давая волю фантазии и интуиции. В спектакле нет как такового сюжета, нет даже главного героя. Актеры существуют на сцене подобно многорукому многоголовому божеству, которое то распадается, то собирается вновь, вопя и всхлипывая, выкрикивая и воя.

Максим Диденко снова обратился к своеобразному жанру мюзикла. Тексты Хармса как нельзя лучше подходят для таких «зонгов», они мелодичны сами по себе, без музыки. А с музыкой, которую написал композитор Иван Кушнир, моментально становятся практически шлягерами. Шлягерами с того света, страшными и смешными. Живые музыканты на сцене добавляют действию драматизма, как будто обожаемая Хармсом консерватория ворвалась случайно в его сон, на его письменный стол. Классика и абсурд — беспроигрышное сочетание, бьющее прямо в цель. Режиссер не мог не знать об этом. Художник Павел Семченко, много работающий с театром АХЕ, выбрал для оформления спектакля все ту же эстетику 20-х годов. Приглушенные, но контрастные цвета, четкие геометрические формы, шары, кубы — все это напоминало работы друзей Даниила Ивановича, художников Татлина и Малевича. Но не только. Когда исполнитель условной главной роли (самого поэта) Андрей Болсунов появлялся на сцене в строгом черном костюме, галстуке и котелке, а за ним, точно так же одетая, хрупкая Маша Поезжаева, а за ней — точно так же одетая старейшина театра Майя Ивашкевич, на ум приходили параллели с Рене Магриттом, с изысканным и ужасным миром французского сюрреализма, связанным с ним. А костюмы, созданные Анисией Кронидовой, почему-то напоминали подруг Хармса, художниц Алису Порет и Татьяну Глебову. Они, наверное, сделали бы что-то похожее.

Единственное, чего я боялась — это клоунады. Для меня мир (или, простите, «мыр») Хармса вовсе не клоунский, не эстрадный. Его зубодробительно смешные произведения становятся еще более смешными, когда видятся в приглушенных, практически черно-белых тонах. Потому что смех этот — страшен, он дик, он абсурден. Именно за это Хармса любят дети (которых он сам ненавидел): за то, что он не шутил, как остальные взрослые. Он упивался чушью. В 37 году он писал: «Меня интересует только „ч у ш ь“; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех». Таким образом, он открещивался от любого пафоса, любой игры, любой лжи. И поэтому ему бы явно понравились некоторые ходы, используемые режиссером в спектакле. Например, когда знаменитые истории из жизни писателей Гоголя, Пушкина и других исполняет чудесная Ян Гэ в костюме вьетнамской принцессы, а милиционеры (Александр Горчилин и Филипп Авдеев) перемещаются очень странным способом и издают не менее странные звуки.

 

 

Хармса очень легко погубить пафосом и клоунадой. Его мир очень хрупок, несмотря на всю свою мощь. К счастью, Максим Диденко почувствовал эту грань и не переступил ее. Спектакль получился сбалансированным, достаточно смешным, достаточно грустным, достаточно безумным, достаточно красивым. Искусство режиссера заключается в том, чтобы даже работая с хаосом, найти равновесие. В «Мыре» чувствуется равновесие, хотя при этом складывается ощущение, что спектакль будет еще не единожды меняться. Потому что маленький чемоданчик рукописей, который оставил после себя Даниил Хармс, содержит в себе бесконечность.

 

Текст Инги Шепелевой.