Казимир Лиске

Актёр, режиссёр театра Практика

В прошедшем сезоне в театре «Практика» появился новый спектакль «Black and Simpsons», в постановке молодого режиссёра.

В прошедшем сезоне в театре «Практика» появился новый спектакль «Black and Simpsons», в постановке молодого режиссёра, выпускника школы-студии Казимира Лиске. Инга Шепелева посмотрела спектакль и поговорила с режиссёром о том, почему он приехал из Америки учиться и работать в Россию, о трудностях обучения в театральном Вузе и почему спектакль о переписке отца жертвы с убийцей-заключённым необходим московским зрителям.

Существует вполне оправданный стереотип Голливуда. Конечно, в Америке актёры чувствуют себя прекрасно, в силу развитой киноиндустрии, но процент безработных акёеров там такой же, как в России, если не выше. Я остался в России после учебы, потому что была возможность сразу работать, делая те вещи, которые мне интересны. Не факт, что эта возможность была бы у меня в Америке. Многие мои друзья, которые остались там, не только актёры, но и режиссёры, музыканты — все они постоянно вынуждены делать просто тупую работу, которая приносит деньги, не давая ничего душе. Когда я с ними встречаюсь и рассказываю о том, как мне живётся и работается в России, они смотрят на меня с завистью. Но прежде всего меня в России держат люди. Все 10 лет, что я здесь прожил, был в непрерывном контакте с невероятно талантливыми людьми. С Константином Райкиным, Виктором Рыжаковым, Иваном Вырыпаевым и многими другими — это мои учителя и очень близкие мне люди. Это очень большая любовь, с которой сложно расставаться. И это то, что меня здесь держит.

В России есть ещё вот какая тема — здесь зритель очень близок к искусству. То, как обсуждается театр в газетах, в медиа, в интернете, просто в кафе и на кухнях, даже на телевидении — в Америке такого нет. Там искусство рассматривается строго как бизнес. И это лишает искусство свободы. Конечно, в этом есть и плюсы, и минусы. В России мы меньше зарабатываем, у нас нет Бродвея и американских супер-сериалов, здесь нет таких возможностей. Но зато здесь есть невероятная свобода, именно креативная, возможность развития самого себя, контакт со средой. В маленьком театре «Практика» я ставил спектакль на 90 человек, но об этом знают по всей России: во Владивостоке, в Калининграде, люди пишут про это в газетах, снимают ролики для телевидения. Такого масштаба, такого широкого интереса к театру в Америке не добиться.

 

 

Всегда существует цензура, всегда есть те, кто из-за культурного и политического климата не будут услышаны. В Америке есть цензура экономическая. Там всё решают деньги. И главный критерий любого продукта, в том числе в искусстве — продаётся он или нет. Поэтому, когда художник работает в Америке, его внимание обязательно должно быть направлено не на себя, а на свою публику. Если он в своём творчестве не находит продаваемую форму, он не будет услышанным. И это не плохо, это просто иная потребительская культура. Но, конечно, из-за этой культуры иногда качество и глубина в той или иной творческой работе могут пострадать.

В России другая потребительская публика, и цензура тоже другая. Сейчас это снова делается формально через государственные органы. Они определяют критерии и решают, где эти критерии выполнены, а где нет. Но такое положение дел вызывает массу вопросов. Почему они этим занимаются? Кто решает, что можно, а что нельзя? Странно, ведь государству выгоднее помогать развитию искусства своей страны, разрешать изменения в культуре и искусстве. Так или иначе, любое общество развивается и меняется, приобретает новые формы, даже когда существуют запреты. Но запрет никогда не помогает развитию, а только тормозит и делает его узким и медленным. Я очень люблю Россию, люблю Москву, я хочу, чтобы остальным здесь было комфортно жить и творить. Ведь не секрет, что Москва — это далеко не Берлин. Здесь многого не хватает, чтобы люди открылись и перестали бояться друг друга и самих себя. Но процесс идёт, это постепенно происходит.

 

 

Но в сфере обучения здесь остался такой военный взгляд на развитие студента — ты должен его научить определённым вещам, а потом отправить на фронт. Крайне важно, чтобы сфера образования обновилась. Это касается школы-студии МХАТ и вообще всех ВУЗов любой направленности. Всё строится ещё по системе быстрого развития. Мы забываем о том, что развитие актёра или человека в первую очередь зависит от интеллектуальной и эмоциональной составляющих. И такое внутреннее развитие требует гораздо больше времени. Это сложные навыки, их нельзя показать один раз, чтобы студенты повторили. Когда я начал учиться в школе-студии, меня удивляло, как мало было свободного времени. Ты только в театре и всё. Никакой жизни. Я даже одной девушке разбил сердце. Она думала, что я ей вру, не верила, что можно целыми сутками находится в ВУЗе. Хотя я правда там находился, почти жил там. Это, с одной стороны, круто — ты отдаёшься полностью выбранной профессии, живёшь ей. Но, с другой стороны — ты не развиваешься в других направлениях. У студентов просто физически нет времени, чтобы прочитать всю ту литературу, которую им задают. Не говоря уже о фантазиях, мыслях, мечтах. При том, что я был старше всех, мне было 22 года, остальным же — по 17-18 лет. Поэтому я мог смотреть на происходящее как будто немного со стороны, уже пройдя некий этап, который им ещё предстоял. И я видел, как тяжело было моим однокурсникам. Мы ещё до конца не понимали, кто мы, даже в плане сексуальности, привычек, семейственности, профессии. Очень сложно со всем этим разобраться в таком юном возрасте. А при том, что у тебя нет вообще свободного времени на спорт, сон, общение с друзьями и просто для того, чтобы побыть одному, вернуться к себе — ты иногда теряешься.

 

 

Наше время требует тренировки немного других актёрских мышц. И, к сожалению, в театральном Вузе сегодня эти мышцы не везде развиваются. Да, понемногу всё меняется. Но слишком медленно. Сейчас главная сила, которая заставляет студентов работать — это страх. Страх исключения, возвращения в свой провинциальный город. Преподаватели пугают этим, и под таким напряжением человек только закрывается. Так и получается, что первые два года все ребята одинаковые. Они показывают то, что результативно, а не то, как они сами чувствуют. Они боятся.

У меня было много прекрасных учителей. Первым был Константин Райкин — великий актёр и очень большой профессионал. Я, когда в первый раз смотрел на него на сцене, был поражен. Театр для него — это ключ к жизни. Если серьёзно относиться к театру, он очень многое тебе вернёт обратно, ты узнаешь себя, своё время. Райкин знает этот секрет — я увидел это в нём с самого начала. Студенты — его семья, театр — его дом. Ходят легенды, что он отказал Голливуду, потому что не мог на месяц оставить театр. В Америке это представить себе невозможно. Актёры в России бедные, но здесь это — благородная профессия. Люди уважают актёров. Когда я жил в Москве первый месяц, гулял как-то с друзьями американцами, нас остановили полицейские. Я еще не знал русского, и паспорта у меня не было, а его требовали. Было понятно, что сейчас будет что-то плохое. Я нашел студенческий билет школы-студии МХАТ и показал им. Сразу изменилось отношение, и они с уважением попрощались. В Америке актёрство — это хобби. Там, когда ты говоришь, что ты актёр, люди беспокоятся, что ты потерялся в жизни. А здесь это — путь.

Всё время вспоминаю фразу другого моего учителя Виктора Рыжакова, что «важен не театр, а то, что из-за него может произойти». Это формула, с которой невозможно ошибиться, когда жизни — в том, что ты делаешь — больше, чем искусства. Пока ты занимаешься тем, что делает и тебя и других счастливыми, у тебя нет проблем ни с чем: ни с деньгами, ни с успехом — ни с чем.

 

 

Актёр всегда должен находиться здесь и сейчас. Всегда так было и будет. Просто это «сейчас» постоянно меняется. И ощущение, которое возникает от этого «сейчас» тоже меняется. Меняются слова, интонации, выражение. Время меняется. И нужно идти в ногу со временем, чтобы тебя услышали. Сегодня такое время, когда зрителю нужен прямой контакт. Люди реже читают романы, дистанции стали короче, четвёртая стена Станиславского нам сегодня не нужна. Нет границы между сценой и зрительным залом. Зрителю хочется, чтобы актёр его видел, был с ним, говорил именно с ним. Форма актёрского существования сегодня стремится к прямому контакту. Актёр как бы говорит зрителю: «Я здесь, с тобой. Я здесь, чтобы тебе кое-что сообщить». Это прямая форма того, что всегда, собственно, было в театре.

Обо всём этом легко забыть во время обучения, когда столько работы с партнёром, с предметами на сцене. Студенты порой забывают о том, что самый главный партнёр — это зритель. Эта граница ломается не только в театре, но и в музыке, в современном искусстве, в интернете. Сейчас намного меньше препятствий между автором и слушателем. И, по-моему, это очень круто, это означает, что мы всё-таки развиваемся. Когда между мной и правдой есть короткая дистанция, мне нужно меньше формы, меньше искусства как такового, и я сам соединяюсь с этой правдой. Культура становится прозрачней, всё стремится к простому контакту. Наши границы размываются, мы видим, что нет тех границ, что нарисованы на карте мира. Нет никакой разницы между Америкой и Россией, севером и югом, есть просто планета.

 

Когда я услышал историю Гектора, я подумал: «Что-о-о?». Это — первая реакция. Ты не можешь поверить, что это — по-настоящему. Поэтому я сразу поехал к нему. И — да, это реальная история. Особенно прекрасно, что сам Гектор не считает, что совершил нечто сверхъестественное. Конечно, он удивляется тому, что произошло. Он такой человек, который всю жизнь строит свой путь. Он постоянно раскрывается, всегда идёт на контакт. Это его пароль к жизни. Я тогда постоянно думал о том, что надо каким-то способом эту историю рассказать как можно большему количеству людей. А спектакль — как раз и есть такой способ.

 

 

Умение прощать — не в природе человека, а в природе вообще. Я ходил в планетарий и смотрел там фильм о том, как космические тела сталкиваются друг с другом. Показывали, что происходит, когда две галактики, повинуясь силе притяжения, вращаются вокруг друг друга и постепенно становятся одной большой галактикой. Они не отталкиваются, находясь во власти единственно возможного процесса. Мне кажется, что в природе существует только сила созидания. Сила отрицания — это то, чему учится человек, чтобы себя обезопасить, но такой силы в самом деле нет, это какая-то неестественная реакция. А прощение, как глубокое познание — это естественный процесс, подобный взаимодействию двух галактик в том фильме, которые друг друга полностью познали и стали одной. Гектор решил написать первое письмо убийце своей дочери против своей воли, его здравый смысл говорил: «Это же монстр! Что у нас с ним может быть общего!». Но Гектор решил для себя, что все равно постоянно думает об этом человеке. А значит, у них уже есть что-то общее. И пока он не развяжет этот узел, всё, что связано с другими дочерями, с семьёй, с воспоминаниями о прошлом — будет причинять ему боль. И есть только один человек, который может ему в этом помочь — это Айван, убийца.

Гектор смог начать переписку с Айваном, потому что он — человек гармонии, он видит реальность. Он знает, что всё есть любовь. И Айван тоже есть любовь. Но нужно его постараться понять, постичь, чтобы находить в нём эту любовь. И в первом же письме он говорит: «Я не могу тебя простить. Но напиши мне что-нибудь о себе, потому что я хочу знать о тебе больше». То есть, он как-то понял, что прощение — это познание. Когда я прочитал письма, это очень сильно повлияло на мою жизнь — на то, как я решаю вопросы, работаю со своими конфликтами. Если просто читать эти письма несколько раз, то они могут стать ключом к решению любой проблемы. Это очень красивая история именно потому, что она полезна, она может помогать людям. Вот первое, почему я захотел этим делиться, почему захотел сделать этот спектакль.

 

 

Этот спектакль важен для Москвы. Здесь мы боимся, нам очень сложно открываться, мы как будто уже заранее обижены друг на друга. И эта привычка — просто закрыть тему — очень мешает нам жить. Не прощать, не бороться с проблемами, а закрывать их в себе, запирать, пытаться забыть. Свобода и достижение Гектора в том, что он всегда решает все проблемы и ищет контакт со всеми людьми. И именно это делает его счастливым и свободным.

 

Разговаривала Инга Шепелева.