Юрий Муравицкий

Режиссёр, руководитель мастерской в Московской Школе нового кино

«Традиции — мы знаем, кокошники — мы любим». В своей воде оказались опять — в тёплой ванной. Люди не понимают, что им в этой тёплой ванной давно вскрыли вены, они просто этого не чувствуют.

Маргарита Болычева поговорила с Юрием Муравицким — молодым режиссёром, художественным руководителем мастерской в «Московской школе нового кино» (куда как раз сейчас заканчивается набор нового курса). Юрий рассказал о критериях отбора студентов, работе с актёрами и о происходящем в современном обществе.

 

Вы сейчас ведете курс в московской школе нового кино. Готовите для себя кадры?

Это была одна из задач, я сразу озвучивал студентам, что мне нужна команда. Без личной заинтересованности, считаю, неправильно этим заниматься. Вот Дмитрий Владимирович Брусникин выпустил сейчас курс и сделал театр. Круто.

 

 

Вы тоже планируете?

Ну, я пока об этом не задумывался, но, по крайней мере, мы сейчас приехали из Суздаля, где занимались проектом с нашими студентами. И я уже понимаю, что мы говорим на одном языке.
Есть ряд актёров, с которыми я несколько проектов сделал, но постоянной какой-то группы актёров в Москве, у меня нет. Это, конечно, непрактично — каждый раз приходится начинать сначала. И дело не в образовании, а в осмысленности действий на площадке.
У меня в этом смысле какая-то идеалистическая позиция: я очень много времени трачу на то, чтобы объяснить актёрам, что они делают, для чего и почему. Часто это всё усложняет, потому что сейчас вообще кризис вербального общения, и двум людям договориться очень сложно, но я верю, как в коммунизм, в то, что осмысленность действий на сцене даёт определённый результат, а иначе получается медведь на велосипеде. Он же не осознаёт своих действий, его научили ездить на велосипеде, но это не изменило его. Я просто думаю, что человек, если он новую работу какую-то делает с новым режиссёром — он должен меняться. И я с ним должен меняться.

 

А что нужно для того, чтобы это изменение произошло?

Любопытство, наверное. В хорошем смысле любопытство. У меня есть знакомый актёр, он талантливый от природы, но его главный козырь — это любопытство. Ему интересен каждый новый режиссёр, с которым он работает; ему интересна каждая новая система координат, которую ему предлагают. Ему — интересно, и это — главный его плюс как актёра, поэтому он развивается. А когда встречаешь человека, который для себя уже решил, что он уже что-то понял... И ты ему говоришь: «Я хочу сделать вот такую штуку», а он так смотрит на тебя, как на дурачка: «Господи, ты ещё ищешь, а я уже нашёл». И от этого сразу как-то грустно становится, потому что становится понятно, что тут уже ничего не сделать.

 

 

Так ведут себя актеры, которые уже прилично поиграли?

Не всегда. Есть молодые актеры, которые так воспринимают жизнь. Им кажется, что они уже что-то поняли, нашли какое-то золотое сечение и на этом золотом сечении могут ехать всю свою жизнь. Но это не та профессия.

 

Своим студентам вы объясняли, что на прослушивании нужно уметь слышать. Например, просят прочитать текст без интонации, а все на втором слове стараются начать играть. Какие еще ошибки допускают на прослушивании? На что вы чаще всего обращаете внимание?

Главная ошибка в том, что многие не слышат и делают что-то специально. Насколько вообще человек осознано существует? Есть ли у него способность услышать, понять и сделать то, что просят? Вот и всё.
Мы в первую очередь пытаемся понять: сможем ли существовать со студентом в диалоге, в полноценном диалоге. Есть ли у него способность вообще воспринимать входящую информацию, принимать её безоценочно.
Оценочность — большая проблема. Любое событие моментально получает оценку внутри человека, даже если он её не озвучивает. Положил информацию в определённую папку, повесил ярлык. И это уже искажает дальнейшее восприятие информации.

 

 

Что такое для вас «универсальный актёр»?

Я бы начал со способности переключаться. Режиссёров много и каждый актёр попадает в разные ситуации. Если нет предложений — собираться с коллегами и делать что-то. У нас система образования, мягко скажем, немного устарела, а новой системы пока нет. Поэтому всё зависит от мастера. Вот допустим, Дмитрий Владимирович Брусникин — для меня пример идеального мастера. Он предоставляет свободу, не педалирует на дисциплине и даёт своим студентам максимально объёмное представление о том, каким может быть театр. Он приглашает молодых режиссёров ставить дипломные спектакли на курсе, и его студенты к моменту выпуска получают колоссальный опыт. Поэтому они уже могут дать фору артистам, которые воспитывались в «монастыре» — это когда один мастер или одно единственно верное учение.

 

Есть ли будущее у таких артистов из «монастыря»?

Тут всё зависит от степени осознанности человека. Если он понимает, что только на его «альма-матер» свет клином не сошёлся и что существуют еще другие мастера и другие школы, если он это осознает, то всё в порядке.

 

 

А пользуетесь ли вы термином «актёрское существование»?

Да, конечно. Вообще, Хлебников (Борис Игоревич Хлебников — Прим. Ред.) очень правильно сказал, что одна из основных задач режиссёра — сбалансировать актёрское существование, привести его к общему знаменателю. Когда актёры играют по-разному в одном спектакле или в одном фильме — это плохо. На это нужно тратить время, усилия...

 

 

А какая публика вам интересна?

Мне всё-таки кажется, что интереснее вот эта, так называемая, чистая победа, когда человек просто с улицы пришёл и на него это как-то подействовало и с ним что-то произошло: он изменился. Может быть, негативная реакция, может быть, человек рассчитывал просто вечер провести приятно, а тут вдруг стали подниматься какие-то вопросы, для него болезненные. Семья, например — это вообще очень болезненная тема...
Вот я помню, когда была первая протестная акция, когда проходили выборы в Думу, которая сейчас принимает эти идиотские законы — четвёртого декабря это, по-моему, было — я пришёл на Чистопрудный, смотрел на людей и думал: «Вот это прямо та публика, для которой мне хочется делать спектакли». Конечно, иногда приходят люди, которые... Смотришь на них и понимаешь, что у тебя с ними нет ничего общего и их реакция, она убивает в тебе всякое желание что-либо делать...

 

 

 

За последний год театральный мир как будто оказался в опале: ситуация с Тангейзером, преследование Театра.doc и Gogol-центра, нападки на фестиваль «Золотая маска». Способен ли театр себя защитить?

Думаю, что театр сейчас в России оказывается в ситуации, как... она похожа чем-то на ситуацию с Тибетом. Есть некий Китай, а есть Тибет. И как Тибет может сопротивляться? Ну, как-то может. На каком-то уровне может.

 

Должен кто-то защищать его?

Никто никому ничего не должен. Мы должны быть способны защищать себя сами. Даже я бы сказал не защищать, а просто занимать такую позицию, когда нет такой необходимости — защищать себя. Защищать нужно других. Вот начинается травля Тангейзера, например, — мы должны заступиться.
Ну вот — Театр.doc, пожалуйста. Негосударственный театр, который государство просто начинает прессовать. Казалось бы, остался этот островок, где люди могут говорить то, что хотят говорить, ну кому, в общем-то, это мешает? Нет, мешает.

 

 

Посмотрим, чем закончится эта история.

Док сейчас переехал, играет спектакли. И ещё раз переедет. Сейчас просто не то время. Любые конструкции неустойчивы. Государство — это конструкция. Система управления нашего государства — это старая схема. А что побеждает любую схему? Самоорганизация. Когда нет центра. Вот, допустим, те же «Anonymous» (международное сообщество хакеров, не имеющее одного лидера, но действующее организовано, выступает против цензуры, преследования и надзора в интернете — Прим. Ред.). Как ты можешь с этим бороться? Да никак. Просто большое количество людей по всей планете вдруг решают, что какие-то люди сейчас поступают неправильно и обрушивают им систему. И все. Это — новая реальность. Просто сейчас происходит слом. Эпохи меняются.

 

А мы, я думаю, просто оказались в такой ситуации, когда недооценили силы прошлого, которым гораздо удобнее существовать в той реальности, в которой они привыкли. И этих сил очень много, и они хватаются за то, к чему привыкли. Очень мало людей, которые могут отпустить то, за что они всю жизнь держались, почувствовать счастье свободы, когда ты просто существуешь в «сейчас». В нашей стране очень много людей, которые держатся за прошлое. И мы все недооценили их количество.
У меня такое ощущение, что когда закончилась эта «медведевская оттепель», когда вернулся Путин, они с облегчением вздохнули. Для них это было всё так непонятно: инновации, модернизация, современное искусство. «Мы вынуждены начать разбираться в современном искусстве? Господи, мы в этом ничего не понимаем! А тут традиции — мы знаем, кокошники — мы любим». В своей воде мы оказались опять — в тёплой ванной. И они даже не понимают, что им в этой тёплой ванной давно вскрыли вены, они просто этого не чувствуют. Это проблема, да. Это мы все недооценили.

 

 

 

 

Может ли театр изменить взгляды людей на что-либо?

Может. Просто в театр у нас ходит очень небольшой процент населения. Один театр не справится, вот в чём проблема. Меня однажды спросили: «Не много ли у нас экспериментального театра?» Я очень удивился этому вопросу. Да его в процентном соотношении катастрофически мало! Может, проблема в том, что зрители не готовы к такому театру? В последнее время многие уехали, потому что бардак в стране происходит. Я не хочу, чтобы все были интеллектуальными, я просто не склонен считать всех людей дебилами, вот и все. Считаю, что если с человеком говорить, как с человеком, который может тебя понять, то он может тебя понять, а если человека приучить к тому, что с ним говорят, как с дебилом, то он будет общаться, как дебил. Вот и всё. Когда я работал в провинции, меня разные люди пугали: «Наш зритель этого не поймет». А зритель всё понимает. Особенно в провинции. А не понимают как раз люди, которые принимают решения: чиновники, директора театров и прочие. И этих людей я никогда не понимал и не хочу понимать. Я знаю единичные случаи, когда чиновники действительно что-то хотят сделать, хотят, действительно, чтобы был интересный театр, хотят, чтобы был какой-то диалог со зрителем. Но таких — единицы. А вот тех, которые считают, что «надо бы чего попроще, а то народ этого не поймет» — их не хочу понимать вообще. Это люди, которые творят зло! Поэтому я сейчас сотрудничаю постоянно с двумя организациями — Московской школой нового кино и театром «18+», которые к государству не имеют отношения.
Конечно, я периодически ставлю и в государственных театрах, но всегда говорю: «Извините, но я буду делать то, что считаю нужным». То есть, я могу понять — сейчас ограничения с цензурой, спектакль в государственном театре просто не выйдет, если там будет мат. Ну, о’кей, давайте мат уберём, наверное, это тот компромисс, на который я готов, все остальное — извините.

Разговаривала Маргарита Болычева.

Фотографии Таша Беляева.