«Пражская квадриеннале». Какой будет новая сценография?

Репортаж

«Главное, чему учит Квадриеннале — полная свобода творческого мышления, отказ от любых границ, предрассудков, стереотипов»

Этим летом в Праге прошел международный фестиваль сценографии и театральной архитектуры «Пражская квадриеннале» (PQ). Десять дней на разных площадках города можно было увидеть, как визуально развивается театр сегодня. Николай Берман, посетивший PQ, поделился самыми яркими впечатлениями.

Если вы не были на Пражской Квадриеннале, но что-то о ней слышали — возможно, вы думаете, что это выставка сценографии. Но на самом деле Квадриеннале давно уже превратилась в один из крупнейших в мире театральных фестивалей, для которого сценографические павильоны с экспозициями из 78 стран — всего лишь небольшая часть программы.

 

 

 

13-я Квадриеннале прошла в Праге с 18 по 29 июня, и всё это время, каждый день, в 35 локациях по всему городу можно было увидеть десятки перформансов, спектаклей, инсталляций, выставок, лекций, мастер-классов, концертов. На две недели Прага сделалась огромным театром, и почти каждая площадь, улица, здание в какой-то момент становились его сценами.

Швейцарцы показывали спектакль в бассейне на окраинах Праги, и публике предлагалось взять с собой полотенца и плавки. Зрители австралийского перформанса «Five short blasts» должны были в 7 утра прийти на Славянский остров в центре Праги, чтобы отправиться в путешествие на лодках. На каталонской прогулке в наушниках «Nature and its tremor» вы уезжали на трамвае в неизвестном направлении, гуляли по заброшенному парку, смотрели на «круговую панораму» известной чешской битвы, а в конце вдруг оказывались в машинках на детском автодроме, врезаясь друг в друга с радостным визгом.

Главное, чему учит Квадриеннале — полная свобода творческого мышления, отказ от любых границ, предрассудков, стереотипов. Эти две недели в Праге было возможно всё, и ничто не казалось бы удивительным. На каждом углу вас ожидал сюрприз, вы не знали, что окажется за следующей дверью, откуда вы сбежите сразу, а где проведёте несколько часов. В гигантской программе Квадриеннале невозможно было сориентироваться, отделить второстепенное от главного — и самые сильные впечатления легко можно было получить там, где вы меньше всего этого ждали.

В этом году Квадриеннале впервые проходила в новом формате. Раньше основная экспозиция располагалась полностью в одном месте — большом ангаре, где все страны выстраивали свои павильоны. В этот раз главными площадками стали дворцы, дома и церкви в пражском Старом городе — участникам Квадриеннале пришлось обживать их залы, коридоры и комнаты. И хотя среди тех, кто приехал в Прагу не в первый раз, часто можно было услышать разговоры из серии «Квадриеннале уже не то», такая структура придала Квадриеннале новый, особый смысл. Исторические пространства трансформировались, менялись до неузнаваемости и превращались в объекты современного искусства. В зданиях, которые как будто впали в спячку, вдруг начиналась новая жизнь.

Возможно, самой интересной из основных площадок Квадриеннале оказался родной Дом Кафки недалеко от Староместской площади. Именно там было большинство студенческих павильонов, в которых можно было сделать самые неожиданные открытия.

 

 

 

Когда слышишь словосочетание «выставочный павильон», обычно представляешь себе комнату или здание, где на столах лежат какие-то предметы, на стенах развешаны фотографии или картинки, и ко всему обязательно есть подписи. Такие павильоны были и на Квадриеннале, но выглядели очень странными на общем фоне — многие страны превратили свои павильоны в пространства для перформансов и интерактивных инсталляций, и простые выставки сценографических макетов от некоторых государств казались грустными и нелепыми анахронизмами.

В павильоне Финляндии через всю комнату была натянута резиновая «стенка». Вы подходили к ней, и она начинала жить своей жизнью. Невидимые руки с другой стороны трогали вас, ощупывали, гладили, ударяли. Давили вперёд на стену, растягивали её до предела. Вы увлекались этой игрой и начинали отвечать им — у этой стены случались целые битвы, особенно, когда в дело вступали дети. А потом вы подходили к комнате с другой стороны, и за стеной видели то же самое — оказывается, зрители сражались друг с другом, и у этого перформанса не было других исполнителей, кроме вас самих.

 

 

 

Для российского павильона сценограф Полина Бахтина и медиахудожник Ян Калнберзин придумали инсталляцию «Сон Мейерхольда». У стены была свалена огромная груда подушек, накрытых белой простынёй, под которой угадывались контуры огромной человеческой фигуры. Она опускалась и вздымалась, поднимаясь всё выше и выше, и глубоко дыша. На стене висел большой портрет Мейерхольда, и никаких сомнений в личности спящего не оставалось. А от каждого его вздоха вздрагивал и раздувался снаружи комнаты фрагмент стены с облупленной штукатуркой: могучий Мейерхольд заставлял всё здание сотрясаться, как великан из сказки. Как можно было узнать из сопроводительного текста к инсталляции, спал Мейерхольд в 1933 году, а снились ему и его дореволюционные спектакли, и будущий арест и расстрел. Спящий мастер, находясь на пике своего творчества, как бы оглядывал всю свою жизнь, и встречался с теми, кто живёт после него — но уже нельзя было сказать с уверенностью, существуем ли мы на самом деле, или просто приснились Всеволоду Эмильевичу. Инсталляция Бахтиной и Калнберзина получила приз Квадриенале за лучшую публикацию — специально подготовленный буклет о Мейерхольде.

 

 

 

Ещё одну инсталляцию показал поставивший три спектакля в «Гоголь-центре» латышский режиссёр Владислав Наставшев. Она называлась «Подчинение», и была основана на его спектакле «Фрекен Жюли». Это была балка, закреплённая на шесте по принципу детских качелей. Каждый час с ней поочерёдно показывали перформансы актёр и актриса. Они приводили её в движение, раскачивали, повисали на ней, пытаясь удержать равновесие. Заставляли её самыми разными предметами — банками, вазами с цветами, чашками. Подключали электроплитку — и прямо на балке закипал чайник. Им приходилось всё время находиться в движении, стремительно переставляя вещи и не имея право на ошибку — стоило один раз сделать что-то не так, и всё бы обрушилось на пол. Инсталляция Наставшева, вроде бы очень простая по своему смыслу, давала сильное ощущение хрупкости и иллюзорности мира, тщательно выстроенного и готового исчезнуть всего за одно мгновение.

И всё-таки самыми интересными были на Квадриеннале те павильоны, в которых всё происходящее зависело от участия зрителей. Например, в австрийском павильоне — крохотной комнатке размером со стенной шкаф — Кристоф Фишер из Венского университета выстроил настоящий маленький австрийский паб. Со стенами из тёмного дерева, телефонным автоматом, постоянно работающим радио, а главное — полками, сплошь заставленными крепким алкоголем.

Как сообщало описание экспозиции, это было «место, где всегда три часа ночи». Фишер создал провокацию, остро воздействующую на сознание зрителей. Каждый, кто попадал в этот бар, мог делать всё, что угодно. Кто-то, открыв дверь и заглянув внутрь, сразу же в ужасе уходил. Кто-то разглядывал содержимое полок, нюхал открытые бутылки, и, убедившись, что водка настоящая, с усмешкой покидал бар. Кто-то, увидев на столе переполненные пепельницы, начинал курить, хотя вообще-то этого никто не разрешал. Кто-то присаживался за барную стойку, хозяйским жестом доставал бутылки, и разливал их содержимое всем, кто был в баре.

В самые «горячие» дни австрийский павильон можно было легко найти по клубам дыма, запаху сигарет и перегару, которые распространялись на весь этаж. В комнате площадью в несколько квадратных метров толпились 15-20 человек, все пили, курили и болтали друг с другом обо всём сразу. Каждому вновь вошедшему сразу же задавали три вопроса — what’s your name, wher’are you from и what are you doing.

 

 

 

Искусственно созданный бар стал тем, чем должен быть бар настоящий — местом для знакомства, общения и самых безумных вечеринок. Инсталляция превратилась в перформанс, который длился до последнего посетителя, и в котором вообще не было зрителей — все вовлекались в действие, и каждый становился актёром. Всё новые и новые люди заходили в бар, принимали тех, кто говорил тосты и разливал водку, за его хозяев, а потом сами брали у них эстафету. Казалось, что эта вечеринка не закончится никогда.

В этом баре действительно не было ничего невозможного. В один из дней меня научили там играть в покер — но игра шла не на деньги, а на куски бумаги, на которых каждый игрок рисовал или писал что-то, связанное с собой, на память победителю. В последний день мы вместе со случайными посетителями, «хозяином» бара Кристофом и художниками из других павильонов, которые быстро стали его постоянными клиентами, просидели в баре с утра до вечера, и в какой-то момент даже стали свидетелями сексуального акта, происходившего прямо у нас на глазах. В австрийском баре было что-то от агрессивного и безбашенного авангарда 60-х, это была настоящая хиппи-коммуна, которая каждый день возникала в этом месте как бы сама собой, всего лишь из забитых бычками пепельниц и 6-литровой бутылки водки, которую подарили австрийцам русские художники — впрочем, последней хватило всего на несколько часов.

 

 

 

Ещё одно из главных событий Квадриеннале, которое тоже было бы невозможным без участия зрителей — сербский проект «Процесс, или что ЗНАЧИТ для меня». Каждый день в сербском студенческом павильоне шёл непрерывный перформанс длиной от 5 до 8 часов, который, в свою очередь, состоял из серии небольших перформативных этюдов. Для проекта были отобраны 14 студентов разных вузов со всей Сербии, изучающих самые разные специальности от архитектуры до саунд-дизайна. Лишь немногие из них уже занимались театром, а перформансами не занимался вообще никто — и даже организаторы не знали, что итогом работы станет именно перформанс.

Участников отбирали, прежде всего, на основе присланных на конкурс видеорассказов о себе — руководителям проекта важно было узнать их как личностей. Репетиции проходили полгода, по три дня в неделю, в специально построенной копии комнаты в Доме Кафки, где потом игрался перформанс. На изначальном этапе участники проекта приносили из дома разные предметы, которые для них важны, связаны с их семьёй, их жизнью и их прошлым. Они записывали истории об этих предметах — во время перформанса эти тексты висели на стене на листочках, с переводом на английский. А потом все вместе сочиняли с этими вещами перформансы — всего их получилось около 80. Какие-то из них исполнялись только одним человеком, какие-то — сразу всей командой. Перформансы самого разного рода, всех возможных жанров, с импровизацией и постоянным вовлечением зрителей. Каждый перформанс мог длиться сколько угодно — от минуты до получаса, но обрывал его обязательно звонок будильника, заведённого кураторами павильона.

 

 

 

Среди выбранных героями вещей были и детские игрушки, и книги, и настольные игры, и музыкальные инструменты, и баскетбольный мяч, и фотоаппарат со старыми плёнками, и паспорта, и письма, и предметы одежды, и даже садовый гном. Каждый из этих предметов — самый дорогой для одного из участников, тот, в котором он ощущает частичку самого себя. У всех их — общее детство на фоне кровопролитной войны, у всех — общая страна, Югославия, которой давно уже нет.

Когда Павле был маленьким, у его семьи совсем не было денег. Как-то они шли по улице с папой, и Павле попросил его купить ему лимон (который, конечно же, был для мальчика бесполезен). Папа сказал, что денег нет даже на такую мелочь. Теперь Павле может позволить себе кислый фрукт. Он берёт его, разламывает пополам и ставит перед собой чашку. Долго и тщательно выжимает из него сок, выковыривает всю мякоть, так, что не остаётся ничего, кроме кожуры. Садится перед чашкой, полной лимонного сока, и молчаливо на неё смотрит. Я сижу на полу рядом с ним. Он протягивает мне чашку. Я беру и выпиваю залпом. Павле крепко меня обнимает и не отпускает ещё минуту.

Ива в детстве очень любила играть с фотоплёнками, распутывая их и разбрасывая по полу. Плёнки с самыми старыми фотографиями, из самого далёкого её детства, до сих пор сохранились. Она предлагает зрителям помочь ей отыскать на них любимую фотографию, с дня рождения её младшего брата. Мы открываем одну коробочку за другой, рассматриваем на свету плёнку, пытаемся опознать то изображение, которое ей нужно. Фотография, наконец, обнаруживается. И тогда Ива даёт нам возможность реконструировать фотографию. Кто-то становится ею самой, кто-то её мамой, кто-то счастливым именинником, кто-то — ещё одним братом, пытающимся задуть свечи вместо виновника торжества, а кто-то — строгой тётей, одёргивающей хулигана. Сама Ива прячется за объективом — и воспоминание, наконец, воскресает.

 

 

 

Милка когда-то ездила в США по программе «Work & travel». От этой поездки у неё осталась металлическая бирка из казино в Атлантик-Сити, где она работала консультантом для клиентов. Пока она готовилась и надевала бирку, зрителям раздавали опросные листы с просьбой оценить сербский перформанс и Милку как его участницу — такие же, как анкеты для оценки уровня сервиса в казино. Потом она подходила ко всем посетителям выставки, по-американски широко улыбалась, и повторяла один и тот же заученный монолог, начинающийся со слова «welcome» и подробно описывающий перформанс. В это время другие участники ходили по комнате, постоянно окликая Милку и одёргивая её: «Smile, Milica! Smile!», каждый раз делая это всё резче и резче. Казалось, что этому мороку сферы услуг в мире, где все реакции сведены к шаблонам, так и не будет конца.

У нескольких участников проекта сохранились старые детали конструктора LEGO, и большая коробка от набора BASIC. Несколько раз за день они вытряхивали на пол её содержимое, и приглашали зрителям присоединиться к ним. На одной большой платформе LEGO все собирали флаги своих стран. Сначала просто соединяли кубики разных цветов, а потом принималась работать фантазия.

 

 

 

Люди выстраивали целые дома и дворцы в цветовой гамме флагов, населяли их человечками и лошадьми. Один американец просто поставил на платформу много-много человечков разных цветов и размеров, и сказал — «Вот это Америка!». Зрителям давали очень много времени, и у многих получалось построить целые башни. Потом получившиеся композиции можно было сфотографировать — но вдруг под звук воздушной тревоги всю платформу подвешивали на стене и обрушивали вниз, и страны разлетались на мелкие кусочки. «That’s what happened with our country» — объявляли участники перформанса, выходцы из несуществующей страны, которая точно так же состояла из множества разных флагов, а теперь навсегда потеряла почти все свои части, став в несколько раз меньше, чем была прежде.

Постепенно сербы ушли очень далеко от тех перформансов, которые были подготовлены изначально. Каждый день они импровизировали, по-разному сочетая разные истории, объединяя предметы, взаимодействуя сразу со многими из них и всё сильнее вовлекая зрителей. Это был творческий процесс в своём абсолютном воплощении — длящийся непрерывно, постоянно меняющийся и всегда непредсказуемый.

 

 

 

Неизменным оставался часто повторявшийся финальный блок. Посреди комнаты ставили большую старую радиолу, запускали её — и начинала звучать любимая мелодия одной из участниц проекта, саундтрек к фильму Яна Артюса-Бертрана «Дом». Под музыку перформеры оплетали красными нитками всё и всех в комнате — все разбросанные по полу предметы, всех зрителей, сидевших на корточках, или стоящих у стен. Связывали между собой, так, что стоит одному человеку уйти — и всё разрушится. Привязывали нити и друг к другу. А потом аккуратно и медленно ложились на пол, и зрители следовали их примеру. И все брались за руки, и закрывали глаза, и без остатка растворялись в музыке. Это было коллективное действие, в котором не было границы между актёрами и зрителями, размывалось всё индивидуальное, и все чувствовали себя единым целым.

На Квадриеннале сербы получили специальный приз жюри за «пробуждение диалога» — и эта формулировка была очень точной по отношению к тому, что они делали.

На других экспозициях было ещё много всего интересного. В датском павильоне вас могли загримировать, сменив вам пол, превратив в мусульманку или азиатку, в негра или индуса. В новом облике вы несколько часов гуляли по Праге, а потом возвращались и описывали свои ощущения. В студенческом павильоне Великобритании вы могли в специальном пакетике оставить любую свою вещь, свой портрет или фотографию, и сообщить информацию о себе, заполнив анкету — такие же пакетики сотнями, если не тысячами, уже висели на стенах павильона. В испанской инсталляции вы ложились на гроб, видели в потолке отражение своего тела, на которое проецировались полчища червей, а властный и завораживающий голос произносил вам прямо в уши монолог о смерти.

 

 

 

Но самое главное в Квадриеннале — не конкретные выставки, инсталляции и перформансы, не те действительно потрясающие открытия, которые можно было там сделать. Квадриеннале — это прежде всего атмосфера потрясающего по своему размаху театрального праздника, на который съезжаются тысячи театральных специалистов со всего мира, вплоть до самых экзотических стран.

Это безумные тусовки каждую ночь в специально снятом для фестиваля огромном заброшенном доме на берегу Влтавы, где в каждой комнате кто-то танцевал, все пили и веселились, а под утро неизбежно приезжала полиция. Это бесконечное и безграничное общение, в котором не было никаких барьеров, и можно было знакомиться с новыми людьми каждую минуту, а все, кого ты только что встречал, казались старыми друзьями. Это бьющая через край энергия молодости, материя театра, которая поглощала весь город и подчиняла его себе без остатка.

Текст Николая Бермана