Вильма Кутавичюте

Актриса, режиссёр

«Все-таки актёр создает часть, а хочется — целое»

Молодая актриса, Вильма Кутавичюте, три года назад закончившая ГИТИС, но успевшая сыграть Татьяну в «Евгении Онегине» Римаса Туминаса, поработать с Иваном Вырыпаевым в «Сахаре» и сняться в большом кино у Алексея Учителя, сейчас выпускает спектакль «Безымянная звезда» в театре Ермолова в качестве режиссёра. Анна Вельмакина поговорила с Вильмой о профессии, новом спектакле и преодолении трудностей.

 

В актёрской профессии хорошее знание языка — важный фактор. Тебя не останавливало то, что ты совсем не говорила по-русски, когда приехала поступать?

Перед поступлением я все тексты выучила наизусть, но Хейфец (Леонид Хейфец, режиссёр, руководитель мастерской в ГИТИСе – Прим. Ред.) всё равно что-то заподозрил и сказал мне: «Сделайте шаг назад». А я его не понимаю...

Тут же начала оправдываться: «Очень хочу у вас учиться! Очень хочу у вас учиться!», — ничего другого по-русски сказать не могла. Какое-то время незнание языка даже помогало: когда не можешь сказать, полностью выкладываешься эмоционально.

А почему ты вообще решила переехать из Литвы в Москву, уже начав учиться там?

Почему именно Москва, сама знаю. Мне казалось, что именно здесь культурная жизнь бьет ключом. К тому же многие друзья моих родителей, музыканты, учились именно в Москве. Не говоря уже о знаменитых литовских театральных режиссёрах.

У тебя творческая семья, к тому же известная в Литве. Как они приняли твое решение уехать?

Сначала несерьёзно; подумали, что это очередная сумасшедшая выходка. Были долгие разговоры: «Зачем туда ехать? Лучше в Европу, Америку». Но потом смирились и отпустили. Хотя первое время дома меня встречали так, будто я возвращаюсь не из России, а из Арктики.

(Смеётся)

Правда, что когда ты поступала, тебе сказали вернуться первого июня, а ты не поняла, и приехала только первого сентября, когда курс уже был набран?

Да, но это не из-за языка, а из-за незнания системы. Я пришла в международный отдел, где мне сказали: «Приезжайте первого сентября». Я и подумала, что поступила. Приехала в сентябре, а обо мне знать не знают. В итоге ещё две недели ходила показываться, чтобы поступить.

 

Во времена учёбы было что-то экстремально новое, помимо «трудностей перевода»?

О-да! Я не представляла, в какую страну переезжаю, и не сразу здесь адаптировалась. Помню, стояла в «Макдональдсе» и очень интеллигентно просила мороженое, которое никак не приносили. Простояла так полчаса, никто на меня даже внимание не обратил. Тут подшла моя однокурсница из Владивостока и гаркнула: «Мороженое!». Сразу принесли, да ещё и извинились.

(Смеётся)

В общем, от европейской тонкости в Москве пришлось отказаться.

Однажды кто-то из педагогов кинул в нас ботинок, и я подумала - здорово! В Европе на него подали бы в суд и просили компенсировать моральный ущерб. Серьёзное отношение к учёбе меня лично подкупило.

Чем ты хотела заниматься после?

Я хотела быть режиссёром, но для этой профессии хорошо бы знать больше трёх слов по-русски. К тому же мне было всего 19 лет, поэтому и пошла на актёрское. После учёбы было и кино, и театр, но мысли о режиссуре не оставляли. Всё-таки актёр создает часть, а хочется — целое.

После ГИТИСа ты работала у Римаса Туминаса в Театре Вахтангова. Пришлось что-то доказывать на этом этапе?

Вообще сложный был период. Я пришла в театр, ожидая чего-то лёгкого и творческого, а на деле всё оказалось очень жёстко. Ты попадаешь в отдельное государство со своими законами, где почему-то надо бороться за выживание. И как актрису, и как человека меня это зажало. К театру в России вообще относятся слишком серьёзно, поэтому как режиссёр я стараюсь внести некоторую безответственность, даже самодеятельность — в хорошем смысле.

 

 

Ты работала на очень разных площадках, по какому принципу ты выбираешь проекты?

Я отталкиваюсь от людей, с которыми предстоит работать. Например, Ваня Вырыпаев познакомил меня с совершенно новым театром. В ГИТИСе учили, что актёр должен вживаться в образ, но ведь это не единственный способ существования на сцене. В «Практике» задача совсем другая: ты не персонаж, а обычный человек, который доносит до зрителя текст и его смысл, но не больше.

Первое время я пыталась сыграть, прожить, и Ваня, наверное, тихонько надо мной смеялся. Это очень полезный опыт, который я теперь использую как режиссёр. Иногда прошу актёров фактически перестать играть, и не понимают уже они меня.

(Смеётся)

Ведь на самом деле мы никого не можем обмануть; мы люди, мы на сцене, мы видим зрителя, а зритель видит и слышит нас. Мы обмениваемся реакциями, и между нами нет никакой «четвертой стены».

На твой взгляд, зрителю сегодня нужен театр, где актёры «в образе» или тот, где они транслируют со сцены смыслы?

По-разному. Кто-то воспринимает только один театр, кто-то — только другой. Мне кажется, актёр должен уметь лавировать между игрой в другого персонажа и умением быть собой.

В «Безымянной звезде» я умышленно отказалась от узнаваемых лиц, хотя в какой-то момент была мысль пригласить известную актрису или актёра. Некоторые зрители вообще ходят в театр, только чтобы посмотреть на конкретную «звезду». При этом игра «звезды» никого не волнует, и весь твой спектакль может легко уйти на второй план.

В актёрской профессии иногда приходится идти на компромисс...

В плане денег, да. Иногда снималась из-за денег, потому что их не было совсем. Но больше не хочется повторять этот опыт, тем более с моим характером! Если я вижу, что люди вокруг халтурят или делают что-то неправильно, начинаю бунтовать, ругаться с режиссёром. Не то чтобы специально — как-то само собой так выходит. Теряешь интерес, и нервы сдают.

Я долго жила с мыслью, что вообще не буду сниматься из-за своеобразной внешности. Но потом пригласили в «Восьмёрку» Алексея Учителя, и тут снова ждало много открытий. В первый же съёмочный день я играла последнюю сцену фильма — свой труп. И совершенно не понимала, как собирать образ героини, начиная с конца. После «Восьмёрки» были ещё предложения — сериалы, короткометражки. Соглашалась, если находила что-то интересное в сценарии.

 

 

А почему ты выбрала именно эту пьесу?

Идея поставить эту пьесу пришла в голову актёру театра Сергею Кемпо, который в итоге сыграл главную роль. Меня он пригласил в спектакль как актрису. Начались репетиции, мы что-то придумывали, и идей у меня родилось так много, что в какой-то момент я заняла место режиссёра.

Как на это отреагировал Сергей?

Нормально. Спектакль был самостоятельной работой, и все очень расслабленно репетировали. А потом нас поставили перед фактом — надо выпустить к такой-то дате. Ушло ещё некоторое время на то, чтобы перестроиться на серьёзную работу, заставить всех вовремя приходить на репетиции и вообще пересмотреть своё отношение к спектаклю.

Так ты стала строгим режиссёром?

Я перестала быть «друганом», иначе мы бы точно не выпустили спектакль.

В «Безымянной звезде» играют два твоих однокурсника. Это дополнительная сложность или, наоборот, с ними легче найти общий язык?

У нас нет проблем с взаимопониманием, и это плюс. Да, бывает, что ругаемся, доводим друг друга, но это нормальный процесс. На самом деле, только так что-то вообще может получиться. А если все сидят и обсуждают, какие мы молодцы, ничего хорошего точно не родится.

Я вообще поняла, что работа режиссёра — это сплошная бытовая трудность. Чтобы достать фонарик, нужно обойти десять инстанций. А потом ты еще и не можешь сконцентрироваться на сцене, потому что думаешь, правильно ли этот фонарик повесили. Театр — это «Процесс» Кафки.

В дальнейшем мне хочется собрать собственную команду, где каждый человек отвечает за свет, музыку, декорации, костюмы, и ты при этом не сомневаешься, что они с тобой на одной волне. Чтобы не надо было полгода рассказывать, кто ты такой и как видишь этот спектакль. Когда работаешь с командой впервые, только под выпуск спектакля люди начинают примерно понимать, чего ты хочешь.

 

 

Олег Меньшиков не раз говорил, что у молодых режиссёров есть одна общая проблема — неумение работать с актерами. Ты согласна?

Наверное, да. Я сама работала с начинающими режиссёрами и почувствовала это как актриса. Но как молодой режиссер понимаю, что нужно делать скидку. Мы ведь учимся. Например, я с какого-то момента стала замечать, что на несколько сцен вперёд знаю, где у нас с актёрами возникнет недопонимание и кто-то хлопнет дверью; начинаешь к этому готовиться. Но всё приходит не сразу. К тому же катастрофически не хватает времени. Актёры заняты. Ты понимаешь, сколько вещей мог сделать лучше, если бы не миллион обстоятельств, с которыми столкнулся помимо «чистой режиссуры». Конечно же, всех волнует только результат, и это правильно. А к Олегу Евгеньевичу стараюсь прислушиваться, он нам очень помогает. Живая музыка в спектакле — это его идея.

В твоем спектакле не только живая музыка, но ещё и живая утка.

Мы обзвонили все цирки, прежде чем нашли это удивительное животное. Нам сказали, что утка работала с Кустурицей, съёмочный день у нее стоит пять тысяч, переработка за каждый час — три тысячи. Уверили, что она умеет делать сальто назад и не боится громких звуков, потому что работала ещё и с Бабкиной. В итоге мы придумали кучу вещей с этой уткой. Её привезли, начался показ и тут утка заорала! Сцены четыре мы показывали Олегу Евгеньевичу с кричащей уткой, пока я не попросила её унести. Пришли к выводу, что от животных пока придётся отказаться, но в следующем спектакле обязательно задействую кого-нибудь «потише». Свинью или... овцу.

Стараешься ли ты адаптировать оригинальный текст? Насколько вообще важна актуальность темы?

Скажу больше, я переписала пьесу от начала до конца. «Безымянная звезда» — сентиментальная история о любви двух людей и их расставании. Во время войны, когда писали пьесу, это уже было целое событие. Если сегодня её поставить, не отходя от оригинального текста, получится безвкусная антреприза. Хотя сам сюжет не безнадежно оторван от наших дней, но надо найти правильный язык, чтобы рассказать эту историю.

Так исторически сложилось, что профессия режиссёра воспринимается, как мужская. Чувствуешь, что приходится бороться со стереотипом?

Мне недавно рассказали про женщину-пилота. Когда она садилась за штурвал и говорила: «Добрый день, вас приветствует капитан воздушного судна...», — в салоне начиналась паника. В режиссуре женщин воспринимают примерно так же — самолет без пилота.

Первое время я, действительно, очень старалась доказать, что могу работать и знаю, чего хочу. А потом просто плюнула на мнение окружающих и занялась своим делом. Пока не начнёшь чего-то добиваться, тебя не будут воспринимать всерьёз, причем не важно, мужчина ты или женщина.

 

Какой материал будешь брать в следующий раз?

Наверное, я бы работала с собственным текстом. Браться за классику мне сейчас слишком сложно.

И последний вопрос, украденный у Марселя Пруста. Какое качество ты больше всего ценишь в мужчине?

(После долгой паузы)

Если говорить о работе, то с мужчинами-актерами очень сложно. Они иногда более ранимы и обидчивы, чем любая женщина. Поэтому ценю, когда делают своё дело, а не хлопают дверьми!

(Смеётся)

А вообще, это очень интересная особенность: мужчины обижаются, если их называют женственными, а для женщины мужественность — это комплимент.

 

Разговаривала Анна Вельмакина

Фотографии Алексея Фокина