Сергей Голомазов
Театр – это свобода. Только свобода.
Режиссер, художественный руководитель театра на Малой Бронной, педагог ГИТИСа
фотограф Олимпия Орлова

В театральных институтах завершается набор первых курсов и мы встретились с художественным руководителем театра на Малой Бронной Сергеем Голомазовым, студенты-выпускники которого выиграли в этом году гран-при «Твоего Шанса». Мы посидели недалеко от ГИТИСа, в квартире 44, и поговорили о абитуриентах, режиссерской школе, Чехове и многом другом.

 

Образ идеального абитуриента у меня есть, но довольно размытый. Есть некие идеалы, но они скорее юношеского порядка, связанные с определенными персонажами. Я ищу таких немножко Гамлетов. Мне кажется, это такой вечный чеховский рефлексирующий персонаж, который задается ненужными философскими вопросами. Как все три сестры, как Иванов, как дядя Ваня или Треплев. Это образ человека, который потерял смысл, потерял бога, отца. Безотцовщина. Я все время говорю об этом со студентами, начиная со второго семестра. Абитуриенты, будущие студенты они ведь с луны не падают. Они все выходят из постсоветских школ, зараженные этими проблемами. У всех проблемы с родителями, у всех проблемы с братьями, с сестрами, с мальчиками, девочками, с государством. Для меня идеальный абитуриент — человек, склонный к рефлексии, умный, беспокойный, задающий сложные вопросы и пытающийся на них отвечать. Для меня идеальный актер — это актер думающий. Он, конечно, как-то социально ориентирован и должен очень критически относится к миру, к себе, к государству, к стране, в которой он живет. Вообще, художественный взгляд — взгляд очень критический. Это конфликтный взгляд.

 

Театр — это свобода. Только свобода. Я сделал выбор в жизни довольно кардинальный для себя. Мне очень важно было вырваться из чудовищного, скорбного, отвратительного совка. Я пытался искать выход в техническом образовании, но не нашел. Потом попал в театральную студию на Красной Пресне и пропал, потому что встретился с какими-то вещами, которые действительно дали мне возможность стать личностью. Я вдруг понял, что меня слышат, что меня слушают, что я кому-то интересен. С этого момента началась новая жизнь. Я уже был довольно взрослым человеком, мне было 22 года. Я все бросил к чертовой матери и пошел в армию, потом вернулся, поступил в театральный институт. Для меня творчество, театр, режиссура — это была свобода. Я освобождался от семьи, от родителей, от совка, от государства, от конституции, от школы. От удачных любовей, нелюбовей, от гнета общества. И вдруг я нашел, что противопоставить всему этому мраку. Но другой вопрос, вот придя в театр, ты начинаешь разговаривать со зрителем, разговаривать на близкие тебе темы, которые болят, если это честный разговор. Но предполагается, что это до известной степени честный разговор, потому что зритель сразу сечет, что с ним лукавят. Интуитивно. Есть, кстати люди, которые всегда врут, вот они поступают в театральный институт и начинают врать, причем делают это достаточно искусно. Ложь часто заразительна и иногда прикрывается такой изысканной творческой спекуляцией, что и не различишь, где правда, где неправда. Ну, мне была интересна, конечно тема человеческого страха, то, каким образом он разрушает жизнь. Мне всегда была интересна тема человеческого достоинства. Это то, чего нас все время пытаются лишить, начиная от роддома и заканчивая сотрудником гибдд. Все построено на насилии. Ведь Россия все равно полицейское государство и никуда пока природа не шагнула, ни вправо, ни влево. Проблема заключается в том что вопрос любви к человеку в нашей стране подвергается серьезному сомнению. Существуют ценности, которые имеют большее значение для нашего общества: деньги, слава, власть. Когда я понял, что даже самая глубокая, самая настоящая любовь к человеку, приносится в жертву ради бабла, я осознал, что все серьезно. Говорить надо о том что у тебя болит. Другого рецепта никто пока не придумал. Я думаю, что публика все поймет, если с ней разговаривать честно, искренне, и профессионально. Вечные вопросы российского зрителя волновали всегда. Мне кажется, что всякий режиссер, который делает спектакль, фильм, пишет картину, все равно так или иначе ориентируется на себя как на зрителя. Когда я ставлю спектакль, я думаю: будет ли мне это интересно, как зрителю? Зритель, конечно, меняется, но я все равно ведь ищу в зрительном зале самого себя. Ищу человека у которого те же самые проблемы, боли, те же самые вопросы с которыми он пришел в театр. Но по большому счету меняются детали , а в основные проблемы никуда не деваются. Страх, тоталитаризм. Ну вот, смотрите что сейчас происходит. Все же возвращается на круги своя. Меняется публика? Нет, не меняется. Сейчас есть все эти информационные технологии, которых не было 30 лет назад. Но это ведь не отменяет вечных тем. А размышлять, как мне кажется, надо о вечных темах. О человеческом счастье, об апокалипсисе , о том что такое рай, что такое ад, что такое любовь, страх, человеческое достоинство, семья, государство.

 

 

Актер должен понимать, что он проводник некой чужой художественной воли, прежде всего автора, а потом режиссера, при этом он может кочевряжиться, капризничать, особенно на выпуске, бога ради, но все равно он подчинен. Актерская природа зависима, инфантильна, она женская, эта природа. Я был своевольным, капризным артистом, у которого была своя позиция, но так я шел к профессии режиссера. Два года я играл в театре Маяковского и ушел из этой профессии, потому что все время ругался с режиссерами, предлагая, как мне казалось, более интересные решения. Они не слышали меня, не понимали. И я перестал быть актером. Я не могу подчиняться чужой художественной воли, меня это оскорбляет, я не артист(смеется). Артист должен отдаваться. Просто отдаваться надо со вкусом, с кайфом, с радостью. Возможен конечно диалог между актером и режиссером, но ни в коем случае не спор. Я очень ценю актеров, который вступают в диалог. Они иногда могут предложить вещи, до которых режиссер не додумается. Но тут есть вопрос, способен ли режиссер их услышать, потому что большинство режиссеров, зациклены на своем. Вот они что-то придумают себе и что там артист: «у него мозгов нету», они его не слушают. Хотя есть умные актеры. Их немного, но они есть, и они иногда предлагают вещи куда более интересные. И вот тут режиссер должен хорошо уметь слушать и слышать. А есть, конечно, такие паразиты, сами ничего не могут, энергию жрут, инфантильничают, вечно им все не нравится. Но за три дня до спектакля как выдадут, и ты им все прощаешь. Много разных зверушек, но на начальном периоде надо все таки отсекать ну совсем баламутов, которые попадаются.

 

Режиссер всегда немного психолог. Это как-то нарабатывается со временем. Сначала ты смотришь на своего мастера, на педагогов. Какие-то вещи просто берешь интуитивно, пробуешь, учишься. Наблюдаешь. Как работал Фоменко,Гончаров, как работает Хейфец. Потом ты все начинаешь переводить на свой опыт. Ты заканчиваешь институт, и у тебя есть ощущение, что ты всему научился, а потом приходишь в театр и такполучаешь по носу! Понимаешь, что ты вообще ничего не умеешь. Ты собираешь информацию, наблюдаешь. Я это хорошо помню, я был тогда молодым педагогом, уже поставил два спектакля за границей. Помню, что очень как-то «правильно» ставил. Потом приехал в Москву и стал преподавать на курсе Гончарова. Мы там дурака валяли, ставили Конька-горбунка, какая-то совершенно гоголевская фантазия. И в первый раз получилась какая-то невероятная вещь. Мы вдруг придумали на ходу очень талантливый этюд, и я понял, что такое кайф коллективного творчества. Полет абсолютный, безответственный. Потом этот полет стал для меня своего рода ориентиром, я понял, что иногда, на спектакле десятом, не нужно готовиться к репетиции, потому что это ограничивает в поиске фантазии.

 

Творчество — это постоянная самоцензура, постоянный конфликт, довольно мучительный, процесс. Если режиссер нормальный, если он художник, то в принципе все то что он делает, ему не должно нравится, ему не должны нравится его спектакли, он должен критически относится к собственным мыслям, все время оглядываться назад и подвергать ревизии свой опыт. Это болезненный процесс, но в нем надо все время как-то жить, вариться. Здоровому человеку не надо заниматься творчеством, потому что это дело людей, чья природа отличается от общепринятого понятия здоровья, здравого смысла, правильной жизни. Художник, он ведь априори находится в конфликте с окружающим миром, и с самим собой.

 

Сейчас представляют режиссерскую школу, как строгий балетный класс, где унижают, убивают. Говорят: вот мой опыт обучения на режиссерском факультете — это опыт жуткий, это унижали, лишали индивидуальности. Меня, например, никто не унижал и индивидуальности не лишал, я наоборот там человеком стал. Поэтому, возможно, я так философски отношусь к постмодерну. А кто-то борется с приобретенными знаниями, отказывается от них.

 

Я читал с удовольствием «Постдраматический театр», но, надо сказать, что это эстетический заказ, и хотя он довольно изысканный, все равно является результатом пропаганды популистского мышления. Это отказ от приобретенных благодаря долгому тяжелому труду фундаментальных понятий, от того, что называется мастерство. Постдраматический театр предполагает необходимость гениального дилетанта, который нигде не учился, он приходит в театр и ставит с ног на голову весь театральный мир. Это скорее художественная философия непризнанного сословия любителей. Некая пропаганда эстетической свободы, это театр для всех. Это очень интересно, очень разрушительно, очень необычно. Но это мне не близко, потому что я человек школы. Прекрасно понимаю, что школа обладает способностью черстветь, становиться консервативной, патриархальной, скучной. Потом просто постмодерн начнет мутировать, надо будет продаваться. Искусство оно ведь либо покупается, либо нет. В тот момент, когда новый театр поймет, что не продается, он начнет вырабатывать некие ферменты, которые будут предполагать наличие мастерства. И в этот момент постмодерн закончится. С другой стороны это очень интересное явление. Замечательная акула Херста, которую он погрузил в формалин, а потом через 4 года продал за 8 миллионов долларов — вот это такой яркий пример постмодерна. Так много спекуляции вокруг дилетантизма, который приравнивают к гениальности. Меня беспокоит некий радикализм постмодернистской позиции, который не предполагает наличие иных точек зрения.

 

Если бы вы могли задать один вопрос Чехову, чтобы вы спросили?

Я думаю это был бы какой-то очень простой разговор. Совершенно точно. Простой разговор о любви, о женщинах, о любовях. Я бы попросил написать еще одну пьесу. Какую-нибудь фантастическую пьесу о страхе перед апокалипсисом, такой приговор обывательскому представлению о человеческом счастье. Спросил бы его — Антон Павлович, вы счастливы? Написав такое количество гениальных пьес. Ответил бы он мне однозначно, было бы здорово.

 

Женщина — это все. Если убрать женщину из драматургии и драматургии не будет.

 

А Розенкранц и Гильденстерн?

Когда еще с Арье что-то такое разбирали, я сразу сказал, что если Роззи и Гиль просто друзья, если это не семья — то тогда играть нечего. Это не к тому, что они гомосексуалисты, любовники, дело не в этом. Но если между ними нет любви, если в это дело не вовлечен Гамлет, с которым они прожили самые прекрасные мгновения на режиссерскому факультете во Франции, где они там учились, если не было этих потрясающих пьяных сабантуев, каких то девушек, каких-то проектов, каких-то отрывков, если ничего этого нет, то играть нечего. Все равно там так или иначе женщина присутствует. Я не знаю подразумевал это Стоппард или не подразумевал, но так как все разобралось, думаю, что подразумевал. Он умный, хитрый.

 

 

Жить, конечно, надо по правде, но с другой стороны без компромисса невозможно. Потому бескомпромиссная жизнь и в творчестве в том числе, превращается в губительной радикализм. В театре жить, как шпала, опираясь на какие-то абсолютные ценности — это самоубийственно. Это просто невозможно. Жизнь и творчество это путь, поиск безусловно компромиссных решений. Вспоминаю советские времена...Ну да конечно. «Подписантом не был и тд.» Я не знаю как бы я себя повел... Слава богу я сейчас не живу в Советское время. Слава Богу те письма которые мне дают подписывать, они скорее такого творческого порядка. Там просят денег, то площадки. Против кого то я ничего не подписывал и постараюсь конечно этого подписанства избежать. Я считаю, что это желание сбиться в группу против кого-то это конечно наш такой феодальный пережиток, стайный. Сбиться в какое-то племя, против какого-то племени. Надо выстраивать уважительные отношения со властью. Но перед ней нельзя пресмыкаться, это не нужно ни художнику ни власти. Но Россия — государство тоталитарное, полицейское, и всех наших хронических болезней ментальных никто не отменял. С одной стороны, мы находимся в бесконечном конфликте с государством, опираясь на либеральные ценности XIXвека, а с другой стороны — в нас живет раб, который готов ради определенных государственных инвестиций бесконечно заигрывать с государством. Это какая-то очень мучительная дилемма.

 

Свободы не существует. Это иллюзия, которую мы сами себе придумали. Абсолютная свобода принадлежит недалекому сознанию, потому что свобода без обязанностей – это анархия. Свободу человек обретает тогда, когда взваливает на себя огромное количество ответственности, потому что в этом случае у него появляется право. Свобода – это право, она не может быть схваченной просто так, в этом случае она может привести к страшным вещам. «Мефисто» — замечательное произведение о свободе, я бы хотел его поставить на сцене. По нему есть прекрасный старый фильм Иштвана Сабо с Брандауэром в главной роли. Это роман Манна, долгое время был запрещен в Германии, он о свободе, об отношении художника и тоталитарной власти.

 

Страх всегда рядом. Я понял, что люди, которыми руководит страх, на пустом месте способны устроить такую инквизицию этому миру. Абсолютно безосновательно. А потом начинаешь разбираться, понимаешь, что это все страх. Мы сейчас как-то в силу своих имперских амбиций все меньше и меньше размышляем на эту тему, но это вовсе не значит, что эта проблема и эти темы куда-то ушли. Вообще мало кому свойственно критически оглядываться назад и переворачивать с ног на голову свой опыт, это участь избранных людей и избранных художников, актеров и режиссеров.

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин.