Владас Багдонас
Я человек осторожный и стараюсь на стеклянные дела не наступать, потому что не только разобьёшь, но и порежешься.
Актёр
фотограф Олимпия Орлова

Вы много работаете за рубежом, в том числе в Вильнюсе. Расскажите, какое у вас ощущение от современных литовцев?

События последнего времени сильно надавили на рассудок литовцев. В срочном порядке нам всем необходимо какое-то грамотное объяснение всего происходящего. И вообще, нужно, чтобы всё это остановилось... Молодое поколение литовцев в большом количестве эмигрирует в страны Евросоюза. Молодежь уезжает туда сначала учиться, затем работать, а потом и вовсе жить. Многие говорят, что уезжают «временно», но часто при этом не представляют, когда вернутся домой. В этом смысле Литва сейчас очень «стареет», и я не знаю, как остановить этот процесс.

 

В России вы работаете с только что выпустившимися молодыми актёрами. Отличаются ли они как-то от студентов в Литве?

У нас в академию хотят поступить очень разные люди. Эту разность педагоги поддерживают, так что иногда поступают и очень взрослые люди, вроде бы, очень опытные. Я всегда думаю, а как этот человек с семьёй и детьми будет общаться с молодыми? Как он будет на сценическом движении танцевать, как он будет петь? Однако их самих это не смущает. Мы принимаем тех, у кого есть чувство ритма, чувство «уха» , чувство вкуса и какое-то сценическое обаяние — оно должно быть в актёре, что-то должно заразить человека принимающего его.

 

 

А много сейчас работы для молодых актёров в Литве?

Сейчас появляется немало таких «одногодных» трупп, они даже называют себя театрами, хотя прекрасно знают, что очень трудно продержаться без поддержки государства или личных знакомств с богатыми людьми, которые могут помочь. Для того чтобы выжить, нужно страшно много работать, по 3-4 спектакля в день. Часто (это бывает уму непостижимо!) они держатся, не получая ни гроша от государства. А вообще, молодые актеры стали говорить, что их слишком много. Стали писать петиции разные. И мы, педагоги, тоже задумались — не перебор ли в нашем хозяйстве?

 

 

Вы работали с разными режиссерами. Как, по-вашему, актёру необходимо выстраивать отношения с режиссёром?

Я человек осторожный и стараюсь на стеклянные дела не наступать, потому что не только разобьёшь, но и порежешься, как говорится. Такой штуки, как «давление на кого-нибудь», во мне просто не существует из-за моей осторожности. С одной стороны, иногда я думаю: «Я вот здесь хотел бы сделать замечание, здесь хотел бы и здесь хотел бы, — а с другой, понимаю, — он ведь молодой режиссёр, замечания ему, безусловно, нужны, но если они кардинально секутся с каким-то стилем самого режиссёра, то это ты уже начинаешь ломать двери, а двери нужно аккуратно открывать-закрывать».

 

 

Можете привести пример из личной практики? Например, как Вы выстраивали отношения с Эймунтасом Някрошюсом?

Някрошюс — он человек особый, с ним строй — не строй, они все равно до конца не сложатся. Он работает один. Он, безусловно, принимает все твои предложения, не знаю, копит ли он их, но знаю, что при этом у него есть свой собственный ясный взгляд на всё, что он делает. Ты можешь только «в движении» сделать какие-то поправки или предложения, а словесные, умственные предложения вряд ли на него повлияют. Он свободный художник: начинает с какого-то хаотичного мазка и потом думает, что это будет. Мы видим этот мазок, и только. Когда уже подходит середина работы — ты только начинаешь ориентироваться. Есть исполнители, а есть соавторы. Исполнитель — это часто тот, кто ленится думать. А мне моя работа интересна. С другой стороны, исполнителем становится человек, который вначале не очень понимает «о чём», и привыкает к своему такому бытию. В профессиональном смысле режиссёр не должен заставлять актера ставить себя в столбняк: «Что происходит?! Что мне тут делать?!»

 

И где же искать выход из такого «столбняка»?

У меня он был только раз, когда я встретился с действительно плохим режиссёром, который представил театру настолько плохую пьесу, что мы там все оказались в столбняке, каждый делал, что хотел. Просто актёру нужно быть помягче, он должен быть как из глины.

 

 

Помню, когда мы с Вами репетировали, Вы находили точки в разных местах пьесы, абсолютно бытовые, и добавляли им при помощи многократных повторов новые смыслы, небытового уровня. Расскажите, как вы это делаете?

Вы понимаете, я не очень люблю бытовой театр и, если бы мне сказали ставить какую-то бытовую классику, я бы не знал, как это делать. Я люблю какие-то смыслы вылавливать, которые, когда входят в сферу повторений, как-то возвышаются над бытом, становятся символами, метафорами. В каждом жесте может быть что-то связанное с театральной сферой, а не бытовой, и в каждом слове можно это найти. Такие вещи я ищу. Иногда это делает, кстати, и Някрошюс. Иногда в материале есть что-то, за что мой взгляд или сознание цепляется. Погоди, тут происходит что-то такое, через что можно перескочить, не задумываясь, а можно призадуматься: какая тема в этом месте, смысл этого места, что с этим человеком происходит.

 

Есть какой-то материал, над которым Вам бы очень хотелось поработать?

Да есть, и я вроде даже заинтересовал им Римаса Туминаса. Он так и сказал: «Давай будем делать». Не знаю, будет ли он этим заниматься, но это пьеса Бернхарда Минетти. Неправильно говорить, что она об актёре, который приходит в гостиницу встретиться с режиссёром, который, дескать, его приглашает на роль после большого перерыва. Это совсем об ином. Эта тема гордости человеческой, мужественности человеческой и тема правды. В человеке должна существовать эта тема. Не «правдивости» такой, а тема «договорённости». Она звучит в этой пьесе.

 

 

В конце у Миннети, этот человек — старый артист, все-таки приходит к режиссёру и остается его ждать. Его снегом засыпает, а он ждёт его до самой смерти. Он не роли ждет, они «договорились встретиться». Мне кажется, это очень интересно и актуально. Если мы договорились, значит договор должен быть исполнен. Это очень правильная тема. Важно, что это не моноспектакль. Напротив старого актёра всё действие сидит женщина в красном и курит, а он ей рассказывает свою жизнь. Актёрскую, актёрский опыт, жизненный опыт. Он говорит как бы не в пустое место. И всё это время он ждет этого режиссёра, потому что они договорились. Я об этой пьесе думаю уже очень давно.

 

Вопрос Гроссмана.

Не знаю даже, сейчас это очень актуальная тема. Я вообще подписывался в жизни только за жилищно-коммунальные услуги. Я себя не причисляю к политически активным гражданам. Это очень сложные дела. Мой ум до этих сфер не доходит. Странное время такое, когда тебя кто хочет может осуждать, или кто хочет может тебе руку жать. В смысле этом компьютерном. В такое время, перед тем, как что-то делать, нужно «сильно» думать. Подпись сейчас — это, чуть ли не подпись Фауста, это не поступок, а уже деяние, выбор своего будущего. Не чьего-то будущего, а своего. Надо призадуматься. Поэтому я, осторожный человек, всегда призадумываюсь.

 

Женщина — это мир особый.

 

 

Есть что-то, чем Вы гордитесь?

Я горжусь своей профессией. Горжусь тем, что на вопрос своего отца, когда я окончил студию: «Ну, с чего ты будешь жить, когда станешь актёром?» — я сказал — «Со своей профессии». И я ему ответил точно. Горжусь, что он там, на небесах, удивляется как это всё вышло.

 

Разговаривал Иван Ивашкин.