Евгений Писарев
Мы все боролись с репертуарным театром, театром-домом. А сейчас, мне кажется, пора создавать театр-крепость.
Режиссёр, художественный руководитель театра им. Пушкина, педагог школы-студии
фотограф Олимпия Орлова

Ваши студенты перешли на второй курс, какие они?

Знаешь, у меня всегда было и есть ощущение, которое может и обманчивое, — чувство, что я очень молодой. Но такого разрыва со студентами у меня ещё никогда не было... Я не знаю, как с ними разговаривать. У меня иногда ощущение, что я на острове Пасхи веду занятия и передо мной каменные головы. Я им говорю: «Вы хотя бы иногда кивайте головами, говорите, что не понимаете». Кажется, что они притворяются. Я им говорю: «Идите, посмотрите, этот спектакль. Это очень круто». Они приходят и говорят: «Спасибо, это очень круто». Я бы даже хотел, чтобы они возмутились, сказали: «Нет, это не круто. „Круто“ — что-то совершенно другое». Не говорят. Но и повторяют за мной без веры. Очень молодой курс получился. В этом, может быть, и проблема. Когда я учился, со мной вместе было несколько людей после армии, кто-то уже где-то поучился, и они и морально, и физически нас строили. Ребята есть интересные, но должен быть обязательно какой-то художественный лидер среди них. Они отучились читать. Признаются, что не могут читать. На второй странице не помнят, что было на первой. Реально так говорят. Ничего не читали, ничего не знают — им не с чем сравнить, поэтому всякие броские, эклектичные вещи вызывают у них дикий восторг.

 

 

Как актёр должен работать с режиссёром?

Когда я стал режиссёром, стал заниматься этим серьёзно, сразу понял свои ошибки как артиста. Никакой спектакль не получится, если актёр не будет заражать режиссёра. У нас всё очень односторонне. И режиссёры, и актёры уверены, что режиссёр должен им всё объяснить, построить роль. Вот чего не хватает, в чём профессия — самостоятельности. Во многом сейчас кино воспитывает у актёров ремесло, собранность, подключение и т.д.

 

Есть какой-то материал у Вас, который Вы хотели бы сделать?

В прошлом году я поставил «Женитьбу Фигаро». Я о ней мечтал, но понимал, что нет артистов, что неправильная ситуация. А когда публицистический и бедный театр начал зашкаливать, я понял, что надо пойти против тренда и попробовать поставить костюмированную историю с предложениями на полстраницы и пятью запятыми. При этом взял, конечно, артистов, которые существуют в современной драматургии — Викторию Исакову, Александру Урсуляк. Попробовал сделать с ними что-то «вызывающе красивое». И я, прям, счастлив, что мы это сделали. Люди настолько отвыкли и забыли, что означает «стильно», «нежно», «изысканно».

 

 

Театр — это не «как в жизни» по форме, «не как в жизни» по содержанию. Мне надоело, когда в театре говорят: «Во-во, и у меня так же». Театр открывает что-то, что ты не знал — «А-а, вот так можно, оказывается, вот какие люди бывают!». Показывает мир таким, какой он должен быть, или, может быть, какой он есть, но ты не знал. Этот театр (Театр им. Пушкина, до 1949 г. — Камерный театр) возник в один год с Первой мировой войной. Когда он строился и выпускались первые спектакли — шла мобилизация, не было рабочих, даже чтобы сколотить какие-то декорации. А Александр Таиров взял и, понимая, что происходит за окном, решил построить другой театр. Я не могу повлиять на мир за окном, я ничего не могу сделать, чтобы остановить войну, я обязательно должен буду принять чью-то сторону, потому что над схваткой находиться невозможно. И я знаю, что в войне не бывает победителей и правых. Ты не можешь изменить это, но ты можешь создать свой мир, в котором сам будешь влиять на всё. И ты будешь приглашать людей — «там» у вас война, а здесь что-то другое.

 

 

Если бы можно было поговорить с Таировым, что бы вы спросили?

Всерьёз бы, наверное, ничего не спросил. Скорее, попросил бы, чтобы часы ещё шли. (Интервью проходило в кабинете художественного руководителя, и там стояли огромные напольные часы). Эти часы и люстра — всё, что осталось от того времени. И эти часы ведут себя, как хотят. (В эту секунду часы начинают бить. Время — «не ровное». В кабинете — пауза.) Если я начну это связывать, искать причинно-следственную связь, я сойду с ума. Эти часы могут остановиться, могут пойти. С этими часами какая-то абсолютно метафизическая связь. Для меня Таиров материализовался в них. Бьют они всегда по-разному.

 

 

Была такая ситуация со спектаклем «Турандот». Это был первый спектакль при моём руководстве. И когда стало понятно, что его нужно закрыть — гиря упала. Мой заместитель, Катя Коновалова, тут же на меня посмотрела и сказала: «Это ничего не значит». Гиря упала, и облако пыли поплыло по кабинету. Всё объяснить можно, но это произошло именно в тот момент, когда я говорил: «Вероятно, я должен принять решение — снять этот спектакль!» — «Буф!» Я сейчас готовлю юбилейный спектакль и стал много читать о театре, и понял, что никто ничего про Камерный театр не знает. Какая была идея, что ставили, кто были их зрители, какие были взаимоотношения с властью и т.д. Поэтому я готовлю такой спектакль-ликбез.

 

Вы, когда репетируете после выпуска спектакля, что-то меняете?

Нет, не меняю. Я очень много комедий ставил. Это ужасный жанр — потому что после встречи со зрителями, зрители отнимают у тебя спектакль. Сколько бы ты не репетировал с артистами, зрители, в одном месте скучая, а в другом смеясь, расставляют свои акценты, и артисты невольно переделывают рисунок. Надо обладать очень большим вкусом и чувством стиля, чтобы не пойти за зрителем.

 

 

Вопрос Гроссмана. Есть такое произведение у Гроссмана — «Жизнь и судьба», там была сцена, где профессора Штрума, когда он уже руководил институтом, вызвали и сказали подписать бумагу. Он пошёл подумать в туалет и, выйдя, поставил свою подпись. Сейчас стало очень модно подписывать письма «за» или «против», как вы относитесь к подобным ситуациям выбора?

Я не буду подписывать никакие письма. У меня был плохой опыт в этом плане. Меня ужасно огорчает, что в нашей стране во все времена надо какие-то письма подписывать. И всё время выбирать: «С кем вы, мастера культуры?» У меня было ложное ощущение, что раз я стал руководить, то, если я немножечко где-то чуть-чуть подпою в общем хоре — никто не узнает, а театр что-нибудь получит. Потом я понял, что меня просто используют. И никакой помощи театру! Никакой! Ни единой копейки! Мне сейчас было предложено подписать оба письма с Крымом. Я не стал ничего подписывать. У меня по этому вопросу нет однозначного мнения. Мне не нравится, что меня втягивают и ставят перед каким-то выбором. Сейчас, изучая материалы, я стал очень уважать Таирова. Не знаю, великим ли он был режиссёром или просто хорошим, но он сторонился этого всего. А количество писем и «доносов», которые написал великий Всеволод Мейерхольд, зашкаливает, в том числе, и к Сталину с требованием закрыть Камерный театр, как буржуазный. И Таиров на одном диспуте сказал: «Я Вас уважаю, как художника, но я Вам не подам руки, потому что Вы, пользуясь властью и личными знакомствами, уничтожаете всё то, что вам не близко». Наверное, это не очень совместимо в нашей стране с должностью худрука, наверное, надо с кем-то мыться в бане, с кем-то дружить, пить водку в ресторане, но я не могу так. Если мне человек неинтересен, если мне неприятно с ним находиться — я не буду с ним находиться. Я не хочу с ними! Ничего, мы сами заработаем! Мы ставим спектакли, на которые ходят люди. Потихоньку тут починили гримёрки, тут ещё что-то — на те деньги, которые заработали сами. И идите к чёрту!

 

 

Однажды, в самом начале работы здесь, позвонили из администрации президента, я был совершенно к этому не готов, и я подписал письмо в поддержку «судебной системы». Мол «...надо доверять судьям, судьи правы, бла — бла — бла». Говорят, что надо подписать — я подписываю. А потом выходит это письмо, где написано примерно такое предисловие: «В связи с тем, что эти всякие интеллигенты недовольны, что Ходорковский осуждён ещё на определённый срок, деятели культуры решили подписать письмо в поддержку судебной системы, чтобы успокоить всех — Ходорковский правильно сидит». И дальше это письмо. Я читаю — белею, а на меня ещё все наезжают: «Ты, мракобес! Как ты мог?» И что, я буду объяснять, что там ничего про Ходорковского не было, где я подписывал? Они добились одного — столкнули людей. От этого кто-то стал думать, что правильно сидел Ходорковский? Они просто поссорили людей, разделили на два списка. Мы все боролись с репертуарным театром, театром-домом. А сейчас, мне кажется, пора создавать театр-крепость. И скоро все это поймут. И умные люди уже давно «обрастают стенами». Я сказал, «театр-дом» и я не стесняюсь этих слов. Только в этом спасение.

 

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотографии Олимпии Орловой