Игорь Яцко
Актёр может играть только то, что он хочет. Это мое глубокое убеждение.
Режиссёр, актёр
фотограф Олимпия Орлова

В самом начале сезона oppeople встретились с актёром и режиссёром Игорем Яцко, семь лет руководившим театром Школа Драматического Искусства. Поздравили его с прошедшим юбилеем и поговорили о Васильеве, режиссуре и выборе.

 

Вы можете сформулировать, почему Вам стала интересна режиссура?

Ну, я должен признаться, что эта потребность сформировалась у меня ещё до того, как я поступил учиться на курс к Васильеву. До меня дошли вести, что есть Васильев Анатолий Александрович и что идеи, которые он высказывает о театре, они как-то резко отличаются от всего того, что мне приходилось слышать, читать — от того, что меня окружало. На самом деле, я как-то почувствовал, что это то, о чем я мечтал. Потому что я пробовал какие-то свои юношеские режиссёрские опыты, ещё когда работал в ТЮЗе, написал инсценировку по Хемингуэю, набрал команду актёров, но когда стал репетировать, понял, что у меня нет инструмента. То есть я мечтаю о чем-то, но мечты абстрактны, и я не знаю, как к этим мечтам привести актёров.

 

 

Когда я поступал к Васильеву, я очень волновался. Для меня было очень важно поступить, конкурс был большой, и козырей каких-то у меня не было, надо было предъявить себя самого. Меня очень пугали такие вещи, как режиссерская экспликация, наличие постановок. Я подумал, что надо действовать умно и наверняка. Поэтому я на режиссёрский факультет поступал как актёр. Я сказал: «Вот мне 23 года, я хочу получить второе высшее актёрское образование», — втайне мечтая перейти к режиссуре. Мне удалось поступить как актёру. Программа Васильева как раз строилась на том, что нельзя режиссуре научиться, если ты не можешь как актер пройти те законы театра, которые одинаковы и для режиссёра, и для актёра, если ты не занимаешься театром как наукой. Первые мои режиссёрские опыты были неудачны. Я был очень скован, когда пытался объяснить актёрам, что делать. И отрывки эти проходили незамеченными. Я видел, там где я стараюсь как режиссёр работать, там ничего не получается, потому что меня давит какая-то ответственность, а когда я работаю актёром, я освобождаюсь от этой ответственности, и мне становится всё по барабану. Благодаря этой свободе стали получаться работы. И стали приглашать — на одну работу, на другую.

 

 

У нас был такой невидимый спорт: работ было много, а экзамен по мастерству был один. Так или иначе, было внутреннее соревнование. Постепенно я достиг такой ситуации, что если я делал десять работ, то на экзамен выходило десять. Потом, когда мы закончили обучение, естественно, режиссёры пошли ставить, а актёры пошли играть. А меня Васильев пригласил в театр и постепенно стал предлагать мне педагогические задания, я стал проводить тренинги, репетировать с молодыми актёрами. И параллельно Ирина Феофанова предложила мне заниматься с детьми. Я попробовал применить принципы игрового театра на юных актёрах, которые не знали ни о каких законах и принципах. Благодаря этим опытам я постепенно перешёл к режиссёрской работе, стал обретать инструменты для постановки спектакля. Когда в 2006-ом Васильев покинул театр, мы уже договорились, что я буду ставить «Кориолан».

 

 

Как актёру строить свое общение с режиссёром? Васильеву нельзя было сказать: «Я вот считаю, что нужно вот так?»

Почему, возможно было сделать. Это как раз заблуждение. Большой талант Васильева заключается именно в общении с актёром. Он стремится, чтобы между режиссёром и актёром возникло взаимопонимание художественной задачи. Актёр должен понять режиссёра, должен принять то, что тот говорит, но должен принять это по-своему. Предложить свой план. Именно свой план, потому что никакой актёр не может играть по заданию. Это невозможно. То есть он может играть по заданию, но тогда он будет делать одолжение. «Ты хочешь так — ну тогда я сделаю так». Но это никогда не будет то, что хочет режиссёр! Более того, если актёр говорит: «Вот ты хочешь так, мне очень нравится, сейчас буду играть, как ты хочешь», — тоже ничего не получится, он не будет играть, он будет «показывать разбор», это тоже будет подмена. Актёр может играть только то, что он хочет. Это мое глубокое убеждение. Именно то, что он хочет. И искусство театра заключается именно в том, как найти это общее. Ничего нельзя скрыть. Но подлинная какая-то магия воздействия на зрителя возникает, когда актёр вдруг забывает, что он по чьему-то плану вообще действует. Васильев как раз заставлял, вынуждал, иногда насилием, иногда лаской — разговаривать, но это был именно диалог, и он длился столько, сколько нужно. То есть это никогда не было: «Всё хватит, будешь делать так и всё». Застольного периода как такового не было, но он и никогда не заканчивался. Это всегда было связано с практикой. Но были, конечно, специальные репетиции, когда он требовал чёткого рисунка, когда ты не имел права делать что-то своё. Разные задачи.

 

 

Есть какой-то материал, который Вы бы хотели поставить?

Есть, конечно, и надеюсь, что скоро удастся этим заняться. Это «Мертвые души» Гоголя.

 

А почему именно сейчас этот материал? О чём он будет?

Я заметил, что часто жизнь подражает искусству, сначала что-то становится актуальным в искусстве, а потом что-то становится актуальным в жизни. Эта актуальность, она должна проявить себя. В этом есть смысл работать с таким материалом.

 

 

Есть такое произведение Гроссмана «Жизнь и судьба», где профессор Штрум был поставлен перед выбором — подписать или не подписать бумагу. Когда оказываешься перед выбором поступиться своими принципами и не страдать или наоборот, как нужно поступить?

Такой опыт у меня был. Ситуации всегда бывают разные. Иногда твоё сердце говорит, что ты совершил какое-то отступничество, предательство самого себя, и в этом смысле, сколько бы времени ни прошло, грызёт совесть, хочешь забыть, но всё равно остаётся. И в большом, и в малом. А бывают моменты, когда тебя могут все даже и осуждать за то, что ты сделал, а сердце твоё спокойно, потому что ты знаешь, что ты ничего такого не сделал. Выбрал ты благополучие, не пошёл на какую-то жертву. Но надо во всяком моменте проанализировать, а какой жертвы от тебя требовали? Кто требовал? Это всегда очень туманно. И благополучием ты своим жертвуешь или чем-то другим? Что ты выбираешь? Вся жизнь состоит из таких вот моментов, и когда ты их проходишь, ты познаёшь себя, и часто это познание такое нелицеприятное. Эти моменты, они обычно подкарауливают, как убийца, из-за угла. Приходят вдруг и говорят — подпиши вот это. И ты подписываешь, потом расхлёбываешь. Один тебе говорит: «Как ты мог это сделать?» — а другой говорит: «Правильно ты всё сделал». Но и тот, который говорит первое, и тот, который говорит второе, они, по сути, находятся не снаружи, а внутри тебя. Мы не можем осуждать другого человека, потому что мы не знаем тех обстоятельств, из которых он делает тот или иной выбор. А мы делаем вывод. Удивительно, что ты будешь расхлёбывать это в любом случае — что подписал, что не подписал.

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин.