Леонид Хейфец
Сегодня всё время ищут виноватых. Всё это чушь. Всё в том — кто мы. Я кто? Ты кто?
Режиссер, художественный руководитель мастерской в ГИТИСе.
фотограф Олимпия Орлова

Накануне выпуска спектакля («Отцы и сыновья» театр Маяковского), после вечерней репетиции Леонид Ефимович нашёл время и силы встретиться с командой oppeople. Напоив чаем, он рассказал о своих студентах, способе репетировать и жизненном выборе.

 

Студенты, которые поступили после нас, уже на третьем курсе. Я помню ребят, которые учились до нас. Вроде бы небольшое расстояние 4 года, курсы разные?

Курс на курс не приходится. Ни разу не было ничего одинакового. Хорошо помню время своего студенчества. Я застал студентов, пришедших с войны, демобилизованных офицеров, приходящих на занятия в шинелях, галифе. Перешивали что-то, чтобы слиться с общей массой, но сливаться им не удавалось. Было понятно, что эти ребята были в армии и, может быть, застали на самом хвостике конец войны. Сегодняшние ребята подъезжают к ГИТИСу на самокатах, в шортах и взлетают на третий этаж. Потом на этих же самокатах куда-то улетают. Мальчишка на самокате и капитан Советской Армии Разинкин, который учился на курсе до меня — это два полюса. Прошло лет триста. Я поступил в институт через пять лет после смерти Сталина. Все-го-пять-лет! Это сложно понять, что это такое «пять лет после смерти Сталина». Сложно потому что сегодняшние пацаны, может быть, фамилию Ельцин слышали, но Горбачёв — точно нет. А что там было при советской власти, они просто «не секут», поэтому очень плохо понимают целый ряд пьес. Не понимают, почему посадили в тюрьму Эрдмана. Не понимают, почему сажали в тюрьмы писателей, почему их расстреливали. Не понимают. Не знают. Слышали фамилию Мандельштам, но то, что Мандельштам сгнил в Колымских лагерях заживо, не знают. И в общем-то не интересуются. Но это не их вина, просто другое время.

 

 

Это Вы про этот курс говорите? Про третьекурсников?

Ну да. Они совсем плохо ориентируются в этом. Мы же с каждым режиссёром беседуем. «Булгаков. Как его прочитать сегодня? Как прочитать сегодня Эрдмана?» Надо же хоть немножко прикоснуться к их судьбе.Чувствую, что между мной и ними пропасть. Это ни хорошо, ни плохо. Это просто так. Стараюсь развернуть их в сторону человека. Того, что не меняется. Я помню, что Вы с режиссёрами всегда больше общались, чем с актёрами, говорили на обсуждении на первом курсе: «Всё, актёры, спасибо — свободны, режиссёры — останьтесь.» Нас прогоняли, а Вы продолжали общаться с ними. Какой-то там был немножко другой разговор. Вы, когда набираете режиссёров, как Вы понимаете, что человеку надо заниматься режиссурой? «Вот это режиссёр». Хочешь верь, хочешь нет. Открывается дверь, входит абитуриент. Говорит: «Здрасте». Я говорю: «Здрасте, садитесь». Так ты входил, так входили твои однокурсники. Так входили, входят и будут входить после нас. Я очень часто по тому, как человек говорит «здрасте» и идет к стулу, понимаю, должен он учиться у меня или нет. Еще не задано ни одного вопроса. Я всегда ищу близкого человека. Вот он скажет, затем помолчит, и я чувствую по этой тишине, что он понимает, о чём речь идёт. Мне очень важно, чтобы молодой человек сохранял способность к жалости, пониманию другого человека. А сколько приходит петухов, сколько приходит индюков, сколько приходит самовлюблённых, красующихся.

 

 

Что, по Вашему мнению, режиссёр должен получить за время обучения?

Я очень, Ваня, очень близко принимаю судьбу студента. Очень переживаю, что там — подсечка, там — подножка, там — пьянка, там — трагедия, там ушёл в другое. Мне грустно, горько. Поэтому я ставлю перед собой задачу: насколько возможно, все равно до конца не получается, но насколько возможно подготовить его к жизни. Все профессиональные дела — они для меня на втором месте. Я давно понял и об этом не раз говорил — студент, выпускник, молодой человек часто не выдерживает жизни. Вот это главная мучительная проблема. НЕ-ВЫ-ДЕР-ЖИ-ВА-ЕТ. Не то, что он там где-то неудачно сыграл или что-то не так поставил. Речь о том, что жизнь и школа — это всё таки очень разные вещи. Есть такой образ, который многие годы у меня ассоциируется с этим — образ исчезновения человека. Знаешь, как дымок крематория или дымок Освенцима. Человеческая жизнь, как дымок, раз — и исчезла. Растворяются. Чтобы не «уйти в дым», нужно много качеств. Уметь терпеть, стиснуть зубы и жить, а огромное количество людей слабеют.

 

 

Вы рассказывали режиссёрам, а они нам пересказывали про Вашу первую репетицию в профессиональном театре. Расскажите про Ваш этот первый опыт.

Первая репетиция в Москве, в московском Театре Советской Армии. Я — студент ГИТИСа. Диплом. Со мной писатель Юлиан Семёнов, тот, который потом прославится для всего народа как автор «Семнадцати мгновений весны». Это он напишет потом, а в этот момент он — журналист, журналюга, приехавший из Сибири и настрочивший (он писал по сорок страниц в день) какую-то кучу диалогов. Написал сверху «Пьеса», назвал «Шоссе на Большую Медведицу». Я абсолютно не помню, как она попала мне в руки, но сразу скажу, что поставил эту пьесу в Советском Союзе один я, потому что больше никто этот материал пьесой не считал. Но я «клюнул» на неё, потому что так совпало, что на третьем курсе я проехал по Сибири. Просто ЗАРАБОТОК был такой. Эта поездка совершенно перевернула меня. Хотя я пришёл в институт с завода, был уже инженером, пять лет отучился в политехническом, мать — вдова, жизнь впроголодь, в коммуналке, вроде бы знал жизнь, но всё-таки — Сибирь. 1961 год, Минусинск — южная точка, Норильск — верхняя точка. Много видел людей. Очень разных. Очень близко к сердцу принимал, то что видел. Вот например отмороженные руки работяг, которые строили мост через Енисей. Им присылали на год, допустим шесть комплектов рукавиц, а у них рукавицы «летели» каждые полтора месяца. Все обмороженные. Узнав, что я «москвич», они говорили: «Ты пойди куда-нибудь, скажи, что ты нас видел, похлопочи, чтобы нам рукавиц присылали не столько-то, а столько-то. Видишь». Малиновые руки показывают. А часть моста уже зависла над Енисеем, ветер страшный.

 

 

Я приехал в Москву перевёрнутый совершенно. Кому я мог сказать про эти рукавицы? Про жизнь людей в Братске, живущих в землянках, про указатели улиц на соснах? Они там написали «Черёмушки.» Шутники. Короче говоря, Юлиан Семёнов написал про ребят, которые роют тоннель: Район Абакан-Тайшет. Я прочитал: «Моё! Мои!» Хрен с ним, что пьеса непонятно как организована, я сказал: «Буду ставить». Первая репетиция. Не помню, кто читал, Юлиан или я, но помню, что из-за зажима страшного я сел неправильно. Получилось, что часть артистов за спиной, это неверно. Это — поле боя, его нужно видеть. Действующих лиц — двадцать шесть, а, если иметь ввиду — вторые составы, то получается где-то за тридцать. Юлиан весь красный сидит, пятнами покрылся, нервничает, и вот так мы читаем пьесу. Во время читки я слышу там, за спиной, кто-то подхихикнул в самый серьёзный момент, потом шёпот. Не слушают! Впереди глаза «внимательные», но я вижу, что им по х** это всё. Просто по х**. Для них пьеса эта — не пьеса, они же профессиональные артисты! И когда кончилась читка я объявил перерыв и понял, что завалились. Завалились. Юлик стоит, я стою — что делать? И вот тут и проявилось то, что я говорю про «дымок». Я не то, чтобы взбесился, у меня сразу матерное: «Бл***!» Живут в театре Советской Армии, на центральных улицах, московские артисты. Мне сразу захотелось, взять их и на мо-о-ост! Я сразу пошёл в страшную атаку. Совершенно не думал чем это закончится, это могло бы закончиться тем, что они бы сказали — «Уберите этого. Он не понял, куда пришел.» Я дипломник, первая репетиция, пальцем в лицо: «Почему вы смеялись? Почему вы в этом месте смеялись? Что для вас смешного? Поехали сейчас на Енисей! Посмотрите на ребят, которые делают мост, давайте посмеёмся там. Посмейтесь там, когда паровая подушка — минус сорок над Енисеем. Посмейтесь». Вот приблизительно в таком страшном, агрессивном, почти скандальном поединке закончилась та первая репетиция. Но они поняли зачем я ставлю эту пьесу и насколько я заведен. И все сделали шаг назад. А там были характеры будь здоров.Огромное количество ребят сыпется на первых репетициях.

 

 

Как молодой актёр должен выстраивать отношения с режиссёром?

Ваня, я до ужаса, возможно скучный человек. Мне очень важно, что хочет режиссёр. Что его волнует? Если режиссёр не может выразить мысль словами или как-то неуклюже это делает — я прощаю. Я считаю, что нужно сделать всё, чтобы докопаться до сути. Но если ты копаешь и натыкаешься на пустоту, на «потом-потом», я конфликтую. Я в этом смысле скучный.

 

 

У Гроссмана в произведении «Жизнь и судьба» есть сцена, где профессора Штрума вызвали в ЦК и сказали: «Вот вам бумага, нужно её подписать». Там была такая ситуация, что нескольких профессоров посадили, и «деятели культуры» должны были выразить своё согласие с политикой партии. Он пошёл подумать в туалет, потом вернулся и подписал. Сейчас эта тема конечно очень актуальна, но я не спрашиваю у Вас, что бы Вы делали в такой ситуации, потому что никогда не знаешь как ты поступишь. Но может быть у Вас был подобый опыт и как, по Вашему мнению, через него нужно проходить?

Я благодарен тебе, что ты не задаёшь вопрос, как бы я поступил на месте Штрума, потому что я не знаю.Ваня, договоримся сразу — эти времена несопоставимы. Мы — счастливчики, тогда речь шла о жизни и смерти, а у нас — о каких-то изменениях в комфорте. Могли куда-то не пустить, не дать звания. Короче, стыдно сравнивать, но естественно и мы стояли перед выбором. Прожить основную часть жизни при советской власти и миновать каких-то моментов я не мог. Была ситуация в моей жизни, когда я понимал, что если я дам согласие, то у меня будет какая-то определённая перспектива. И в смысле звания, и в смысле жизни. Если откажусь — мне будет «не очень». Но я не знал, до какой степени «не очень». И надо сказать, что я нервничал, прежде чем дать ответ. Мне было предложено стать членом Комитета солидарности с палестинским движением «Сопротивления», грубо говоря, против Израиля. Я еврей, ведущий режиссёр Малого театра, а в тот период — один из самых, будем так говорить, известных режиссёров своего возраста. Я задёргался. Я понимал, что не могу пойти в этот комитет, хотя это было очень престижно. Было уже известно, что там: генерал-полковник, Герой Советского Союза Драгунский, народная артистка Быстрицкая, Аркадий Райкин. В общем, выдающиеся деятели, евреи.

 

 

Я неделю убегал. Потом мне кто-то сказал: «Слушай, у тебя же репетирует Царёв (в это время директор Малого театра, народный артист СССР, председатель всевозможных обществ, в общем, выдающийся государственный артист). Поговори с ним по душам. Попроси его. Может быть он что-нибудь подскажет тебе, поможет». Я метался, как мышь, и после репетиции с ним посоветовался.
— Михаил Иваныч. Я хочу с вами поговорить... ну ... наедине.
— Заходите (говорит тихим высоким голосом). Зашёл в его шикарный кабинет в Малом театре.
— Слушаю вас.
— Михаил Иванович, мне сделано такое предложение (я ему рассказал).
— Я вас поздравляю.
— Но я не могу. Входить в этот Комитет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, как на самом деле обстоит ситуация. Понятие «сионизм» 
— я не в курсе. Что такое «Палестинское движение сопротивления» не знаю. Для того, чтобы этим заниматься, надо же быть уверенным в том, что Израиль — это «сионистское, профашистское государство», а палестинцы — это «демократы», а я честно вам говорю...
— Го-о-о-олубчик. Это не име-ет никакого значе-ения. Не обязательно вам в это вникать. Поверьте, вы будете ездить за рубеж, будут всевозможые собрания, конференции. Может быть, когда-нибудь, один раз придётся выступить, но ничего по существу вам и знать не надо.
— Михаил Иваныч, но я не могу так.
— Ну, Леонид Ефимович, вы знаете, где ваша кандидатура обсуждалась? — Нет, не знаю. Оказывается, Царёв всё знал.
— Ваша кандидатура обсуждалась в отделе культуры ЦК КПСС. И Они приняли относительно вас такое решение, что вам «хорошо бы вступить в этот комитет»!
— Михаил Иванович, но я не могу. Пауза!
— М-да. Не-важно. Не-ва-ажно (имеется ввиду ситуация неважная)
— Михаил Иванович, ну может быть мне сослаться на то, что я сейчас ставлю «Короля Лира», что у меня не очень хорошо со здоровьем, личная ситуация очень сложная? Что из этого может как-то быть..
— Ничего. Это не будет иметь никакого значения.

 

 

Я метался ещё один день. Жена у меня в больнице лежала, я к ней поехал в тот день, она ещё усугубила мою трусость. И вдруг в какой-то момент я подумал: «Твою ж мать! Что такое? Что такое!» Мгновенно. Ра-аз! «Где телефон?» Это было не дома. Вбежал в ближайший кабинет, это было в ВТО (Всероссийское театральное общество).
— У вас телефон есть?
— Да, что случилось? Я набираю.
— Дорого-о-ой, Леони-ид Ефи-и-имыч, ну наконец-то, наконец-то! Да, слушаем вас!
— Дело в том, что я не очень могу сейчас этим заниматься, потому что... Там голос. Вдруг грубый.
— В чём дело?
— Не могу СООТВЕТСТОВАТЬ! И там сразу гудки. Ни «до свидания», ничего. Люди в этом кабинете говорят: «Что такое? Вы что, отказались от постановки в такой форме?» Я говорю: «Да нет». И ушёл.

Что произошло? Ничего не произошло. На шесть лет меня выключили из выезда. Шесть лет. 80-86. Не пустили в Болгарию, не пустили в ГДР на постановку. Мой спектакль получил первую премию на международном фестивале немецкой драматургии («Перед заходом» Гауптмана) и официально министр культуры ГДР, в присутствии нашего замминистра, после спектакля на приёме сказал: «Мы обращаемся к вам, мы ждём вас. Мы уже разговаривали с дирекцией города. На днях вы получите всю документацию, мы вас ждём». Зам. министра культуры аплодирует, я через неделю получаю бандероль, там фотографии труппы, описание театра и даже описание отеля, где я буду жить. И всё. Тишина. Никто мне больше не позвонил. Точно так же с Прагой. Я не страдал, это не ситуация Штрума. Потому что там ситуация концлагеря и гибели, а здесь, ну не поехал в Германию, но я подчёркиваю, что неделю я дрожал как осиновый лист, искал компромиссы, «как бы соврать, чтобы Они моему вранью поверили, и приняли.» Но как сказал Царёв — «это не будет иметь никакого значения.» Ваня, это всё так смешно. Когда долго живёшь, это так смешно.

 

Вы сейчас выпускаете спектакль «Отцы и сыновья» (театр Маяковского, разговор проходил перед премьерой спектакля), почему Вы выбрали этот материал? Есть ли что-то, что Вы всегда мечтали поставить?

Я заинтересовался этой пьесой, меня удивил сам факт, что русского писателя Тургенева, где-то прочитал ирландский драматург и решил написать на английском языке пьесу по русскому роману, а потом русский переводчик перевёл её. Я перечитал «Отцы и дети» и это для меня — главное открытие последнего времени. Теперь у меня ощущение, что Тургенев — величайший писатель России. Не-до-о-це-нён. Счастлив, что занимаюсь этим, но очень, очень трудно. Сегодня всё время ищут виноватых. Всё это чушь. Всё в том — кто мы. Я кто? Ты кто? Олимпия(Фотограф — Прим. ред.) кто? Кто наши отцы? Вот об этом я думаю и, конечно, такого рода материал я бы делал.

 

  Разговаривал Иван Ивашкин.