Евгений Каменькович
У нас всегда идут яростные споры о том, куда мы идём. Остаёмся ли мы таким закрытым заведением или кого-то приглашаем?
Режиссёр, художественный руководитель театра Мастерская Фоменко и мастерской в ГИТИСе
фотограф Олимпия Орлова

Oppeople оказались в одном из самых поэтичных мест Москвы — театре Мастерская Фоменко и поговорили с её художественным руководителем. Евгений Каменькович рассказал о молодых режиссёрах, поисках драматурга и внутренней атмосфере театра.

 

Вы преподавали на курсах у Васильева, Фоменко, Женовача, выпустили самостоятельный курс в школе-студии и сейчас выпускаете уже второй самостоятельный курс в ГИТИСе. Какое у Вас ощущение от Ваших последних четверокурсников?

У меня от любого курса (кроме того, который стал «Мастерской Фоменко», и того, который стал Студией театрального искусства) всегда одно ощущение: «не до конца реализованных возможностей». На сегодняшний день на режиссёрском факультете ГИТИСа, например, любой курс — это самостоятельный театр. В годы моего поступления у всех курсов в ГИТИСе было по 3-4 дипломных спектакля, редко 5. Когда в 72-ом году Анатолий Александрович Васильев поставил дипломный спектакль, будучи студентом пятого курса, — это было событие межпланетного масштаба. Сейчас время изменилось, и каждый курс режиссёрского факультета на выпуске имеет шикарный разножанровый репертуар: у кого 10, у нас — по 16 спектаклей. Как правило, 5-6 спектаклей ставят сами студенты-режиссёры. Я бы на месте любого выпускного курса не бегал бы и не показывался бы ни в какие театры, а оставался бы командой. Хотя понятно, что такого быть не может. В одной пьесе Олега Богаева, которую на нашем курсе чуть не начали ставить, была такая мысль: «Здорово, если бы огромную границу России охраняли бы 40000 театров». Вот это мне безумно нравится.

 

 

В смысле?

Охраняли! Ты же не будешь театр бомбить, разрушать! Вот они и охраняют. Такая культурная граница. Абсолютно утопическая мысль, но меня трясёт, когда я слышу, что надо сокращать количество театров. Куда ещё сокращать? 12-миллионный город Москва — и так мало театров! Есть огромные районы, где люди просто спят. В любом микрорайоне Москвы должны быть открытые площадки. Я в этом твёрдо убеждён. Если бы я был министром культуры и у меня было много денег — я бы добился, чтобы в каждом городе, каждом микрорайоне был театр. Обязательно.

 

То есть страну должен объединять театр, а не церковь?

Ну-у-у-у. По-моему, да. У нас в истории был определённый период, когда театр был единственной отдушиной. Сейчас время не такое, но такой потенциал у театров всё равно есть. Я уверен.

 

 

То есть к театру будут прислушиваться?

Вот это большой вопрос! Театр не может решить никаких проблем. Но он может и должен ставить вопросы. Это будет всегда. Он просто заставит тебя никуда не торопиться и немножко подумать.

 

Вы можете вспомнить какой-то момент вашей учёбы, какую-то работу, после которой всё поменялось, встало по полочкам?

Когда я учился на актёрском, такой момент точно был, потому что три года я вообще не понимал, что я делаю. Я честно ходил на все лекции, и именно это было невероятное счастье. Мне там было гораздо лучше, чем на репетициях. А потом был какой-то странный отрывок на третьем курсе, и я понял, какая это прелесть, когда ты «управляешь» залом. Какой это невероятный ка-а-а-йф. Даже не знаю, как это можно описать. Я до сих пор ощущаю себя на свои двадцать лет: кажется, что я и сегодня в ГИТИСе учусь. Честно говоря, я завидую (смеётся) всему нынешнему режиссёрскому факультету, потому что они иногда вытворяют такие смелые вещи, на которые я бы никогда не решился.

 

 

Вы преподавали на курсе у Анатолия Васильева, там было много «смелых вещей»?

Величие Анатоль Саныча (Васильева) лично для меня в том, что он, в хорошем смысле, относился к театру как к науке. Ему как-то задали вопрос: «А что вы хотите сделать?» Он ответил: «Есть таблица Менделеева, почему мы не можем придумать у себя такое же?» Ведь, строго говоря, он единственный пытался науку режиссуры хоть как-то структурировать. Он, конечно, великий художник, но для меня прежде всего — учёный в театре.

 

Молодой режиссёр заканчивает ГИТИС, что он должен оттуда взять?

Са-мо-е глав-но-е, он не должен стремиться остаться в Москве (смеётся)! Это какая-то катастрофа. Огромное количество талантливейших людей тыкаются здесь. Кому-то везёт, а некоторые вынуждены уходить на радио, телевидение или, чаще всего, в сериалы. А кто-то не боится и уезжает в провинцию, вы скажете, что пропадают там, но многие же не пропадают! Конечно, мы гордимся тем, что почти каждый выпускник режиссёрского факультета ставит какую-то финальную работу в стенах ГИТИСа, но это всё-таки домашние условия. Твои люди, тебе близкие — это очень здорово, но проверить себя ты можешь только в каком-то профессиональном театре. Не надо быть «дуболомом», тупо настаивая на своём (что характерно для молодости), но и нельзя изменять себе. Я уверен, что талантливый человек, какие бы ему ни вставляли палки в колёса, прорвётся. Может быть, я идеалист. Ну, я — идеалист, это точно, но мне почему-то так кажется.

 

 

Вы помните Вашу «первую репетицию» в профессиональном театре?

Поскольку Андрей Александрович (Гончаров, режиссёр и педагог — Прим. ред.) «вёл меня под локотки», я каких-то ужасов не помню. Была история с пьесой «Объявление в вечерней газете». Надо было прочитать её труппе театра Маяковского. Не знаю, как я читаю пьесы, наверное, сейчас получше, но подозреваю, что тогда это было не совсем хорошо. Я в упоении сыграл её на разные голоса. Конечно, её не взяли. Разгром, деликатный и одновременно абсолютно чудовищный. Это был разгром не драматурга, а моей манеры чтения. Блестящий урок. Моя мама училась у Гончарова (реж. Ирина Молостова — Прим. ред), Пётр Наумыч учился у Гончарова, я учился, и меня, знаешь, что поражает?

 

Что?

Он никогда не нарушал свои постулаты.

 

Например?

«Надо всегда искать пьесу!» Вот Леонид Ефимыч Хейфец говорит про себя: «Ка-а-а-ждый день ищешь пьесу!» Вот и я теперь, когда стал «начальником» в прекрасном театре «Мастерская Фоменко», 4-8 часов трачу в день на репетиции, проведение спектаклей, а всё остальное время читаю. Верю, что когда-нибудь найду нового Вампилова. Сейчас для меня Вампиловым является Оля Мухина, хоть и не все в театре со мной согласны.

 

 

Как актёру строить своё общение с режиссёром?

Идеальный пример — Константин Аркадьевич Райкин, совершенно уникальный артист. Он всегда погружается в режиссёра полностью (даже если сам мощнее и талантливее его) и всегда верит ему до конца. Русскому театру вообще характерно, что иногда разговоры занимают до восьмидесяти процентов репетиции. Разговаривать надо много, но иногда, может, лучше проверить? В театре вся прелесть, что ты можешь прове-е-е-ерить действием. Можешь проверить этюдом, можешь проверить импровизацией. Молодой актёр должен верить режиссёру, с которым он работает... и делать по-своему (прибавил быстро).

 

 

Я прочитал, что спектакль «Дар» Набокова сделан по Вашей инсценировке. Нам мастер всегда говорил, что превращение прозаического текста в материал, который можно ставить — это очень сложный процесс, никогда не знаешь наверняка — получился или нет. Как Вы работали с этим текстом? Понятно, что нет рецепта, как правильно, но если есть материал, которым горишь — как перевести его для театра?

В нашем «Даре» есть одна проблема: я слишком влюблён в текст. Только сейчас стало понятно, что инсценировка должна была быть поскромнее и поменьше. Не есмь хорошо рушить композицию в процессе активной работы. Сокращать надо до репетиций, потом это очень больно и жестоко. Мы сейчас делаем Салтыкова-Щедрина «Современную идилию», даю слово, что там не будет ничего длинного. Некоторые современные спектакли с трудом мной воспринимаются, потому что режиссёра там намного больше, чем автора. В целом, это не есть страшно, но для меня идеал в этом плане — Някрошюс. Я столько его спектаклей видел и почему-то ни разу об этой пропорции у него не думал. Всё как-то совершенно. До сих пор не могу забыть его «Гамлета». Наверное, если бы все пьесы были идеальными — я бы ставил пьесы.

 

Вопрос Гроссмана. Может быть, у вас был подобный опыт?

Я сам киевлянин, и про проиходящее там слышать не могу. Когда всё началось, мои одноклассники нашли мои контакты и написали мне: «Ну ты скажи же Путину, что вы врёте по телевизору! Это же неправда!» Пётр Наумыч говорил: «Мы никогда ничего не будем подписывать! Наше дело работать». Как начальник я бы никогда ничего не подписал, а если бы я был «индивидуй» — это было бы другое дело. Всегда проблема, если ты за кого-то ещё отвечаешь.

 

 

Есть понятие «фоменковское существование», что это такое?

Оно существует только в этих конкретных людях. Некоторые «старики» (первый курс Фоменко), когда молодым что-то объясняют, говорят: «А Фома бы сделал так!»

 

В театре работают три фоменковских курса и 2 стажёрских группы — актёры, пришедшие со стороны. Им удаётся передать это «существование»?

Это самый наш болезненный вопрос, потому что некоторые до сих пор не могут отойти от потери Петра Наумовича и, очевидно, интуитивно пытаются продлить жизнь в этом направлении. К сожалению, это продлить невозможно, потому что Фома очень боялся любой системы. Любой. «Учитель, ученик, пусть тему эту поглотит медленная лета», — он иногда что-то рифмовал. С огромным чувством юмора относился к слову ученик. Вообще издевался над любой системой, издевался над любой канонизацией. Одно из главных наследий Фомы — «Пробы и ошибки». Пару раз в год у нас проходят внутренние показы, когда любой человек может сделать всё, что угодно, и в восьмидесяти процентах случаев мы находим возможность довести это до ума, то есть до спектакля.

 

 

Если бы можно было спросить что-то у Петра Наумыча, что бы Вы у него спросили?

У нас всегда идут яростные споры о том, куда мы идём. Остаёмся ли мы таким закрытым заведением или кого-то приглашаем со стороны? И ещё я бы у него спросил — до какого количества можно расширять театр? Когда это всё начиналось, было 12 человек, а сейчас нас уже официально 53. Плюс на моём курсе есть какие-то уникальные фигуры, да и не только на моём. Никто от нас по доброй воле никогда не уходит. Я понимаю, что эта проблема скоро встанет очень серьёзно. Хотя у нас четыре сцены, и мы всех стараемся загрузить, но я этого момента очень боюсь. Я бы сразу и второй вопрос задал: мы начинали с 4-х спектаклей, а у нас сейчас 33 спектакля в репертуаре! Два организационных вопроса, которые меня ужасно мучают. Всё остальное, мне кажется, как-то разрешится.

Разговаривал Иван Ивашкин.