Евгения Шерменёва
Я предпочитаю не кривить душой и уходить.
Продюсер, директор Федерального центра гастрольной деятельности
фотограф Олимпия Орлова

Евгения Шерменёва, театральный продюсер, одна из создателей фестивалей «NET», «Территория» и многих других, работавшая в Департаменте культуры заместителем Капкова, в этом году возглавила Федеральный центр по поддержке гастрольной деятельности. Крупные московские театры при поддержке государства едут в глубокую провинцию и играют там свои лучшие спектакли. Oppeople поговорили с Евгенией о том, на что можно пойти ради работы, как наше государство представляет себе хороший спектакль, и как брать на себя ответственность и не противоречить себе, даже если ты отвечаешь за многих людей. Несколько дней назад Евгения Шерменёва сообщила, что покидает пост директора Федерального центра гастрольной деятельности.

 

Вы работали в самых разных местах. Начинали в постановочной части МХТ им. Чехова, работали помощником режиссёра в театре Станиславского, занимались администрированием в театре Табакова, потом в центре Мейерхольда, поменяли разные профессии. Что оказалось самым необходимым?

Выделить самый главный опыт я не могу. Мне сейчас на самом деле помогает всё. Очень повлияло на меня принятие решения прийти к Валерию Владимировичу Фокину в 2000 году. Он меня спросил: «Ты английский же знаешь?» Я сказала: «Да, конечно». Если от этого зависит работа —то, конечно, я его знаю. Это было летом, и я пошла на курсы. Никуда не уехала, осталась в Москве и все три месяца учила английский. До этого я вообще не знала языка. То есть знала его на уровне 10-го класса 80-х годов, потому что школу закончила ещё до перестройки. И, конечно, это был категорический поворот. Решиться и выучить язык. Я занималась тем же театром, но занималась совершенно на другом уровне. Даже договора были на английском. А второе — это принятие решения о самостоятельной деятельности, когда в 2004 году мы вместе с Романом Должанским и Мариной Давыдовой создали фестиваль Новый Европейский театр (NET). С нулевым опытом ведения бизнеса и понимания, что такое налоговая.

 

 

Сложно было перестраиваться?

Нет, вообще не сложно. Мне кажется, что главное, что есть в жизни — это возможность образования. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что у тебя на это нет сил и ящичков в мозгу. Всё равно стараюсь читать, смотреть кино. Я поэтому панически плохо отношусь к специализации в школах, где тебя определяют в гуманитарный или технический класс. Категорически не понимаю, зачем детям ограничивать их возможности уже в 9-10 классах. Ребят, вы чего делаете? Вы ограничиваете и сужаете мозг человека на стадии 15-16 лет. Ведь если вы посмотрите, один из самых интересных режиссёров сейчас — Кирилл Серебренников. Человек, у которого техническое образование, он физик по профессии.

 

Госслужба сильно отличается от того, чем Вы занимались в качестве продюсера?

Государственная служба — это вообще отдельная история. Во-первых, она дико развращает. В государственной службе, если ты являешься чиновником определённого уровня, практически все документы готовят тебе твои сотрудники. Я первые два месяца в Департаменте культуры писала ответы сама, не знала, что это работает по-другому. А потом начала привыкать. Тебе приносят текст, ты его просматриваешь, но фактически сама ничего не делаешь. Это, наверное, нормальная практика серьёзных руководителей, когда ты только направляешь своих сотрудников, но потом, когда я пришла сюда (в центр по поддержке гастрольной деятельности), нас было всего четыре человека, и нужно было опять всё читать, писать и считать самой. Я вам не могу передать, как было трудно первое время.

 

 

А что значит «хороший спектакль» с позиции государства? Это там, где полные залы, известные, заслуженные актёры и рассказывают про «хорошее и патриотичное»?

Я думаю, что с государственной точки зрения хороший спектакль удовлетворяет двум требованиям: профессиональное соответствие и зрительские симпатии. Хороший спектакль — когда есть баланс. Тогда это идеальное совпадение. Но даже если есть только что-то одно — то в любом случае спектакль имеет право на жизнь. А если нет ни того, ни другого — тогда о чём разговаривать?

 

А какие у Вас предпочтения?

Ужасно, что не хожу везде, куда хотела бы. Я принимаю любой театр, если он не халтура. Откровенную халтуру я чувствую через 15 минут, и меня начинает «корёчить». И тогда я ничего не могу простить. А в остальном я считаю, что театр имеет право на любые выражения, места хватит всем. Я человек, «выросший» в драматическом театре, больше люблю оперу, потому что там я расслабляюсь и не думаю о том, как это сделано. Не анализирую, а получаю удовольствие.

 

 

Есть такое произведение Гроссмана «Жизнь и судьба», где профессор Штрум был поставлен перед выбором — подписать или не подписать бумагу. Когда оказываешься перед выбором поступиться своими принципами и не страдать или наоборот, как нужно поступить?

Ответственность за своих людей — это дико сложный вопрос. Когда я уходила из Департамента культуры, подошла ко мне одна девочка, молоденькая, которая полгода со мной работала, и сказала: «И как же мы теперь без вас?» Ответственность руководителя не в том, чтобы всё время тащить вас на себе, а в том, чтобы доверять вам, что вы все самостоятельные люди и справитесь сами. Если я не смогла вас «воспитать» за то время, пока мы были вместе, и вы не можете быть без меня — то грош мне цена. Фраза «ну я же должен подписать, потому что за мной стоят другие люди и т.д.» не работает. Даже за полгода ты должен воспитать себе преемника, человека, на которого ты можешь переложить ответственность за коллектив. Если мне говорят, что либо ты подписываешь, либо ты уходишь — я предпочитаю, что лучше не кривить душой и уходить. Любой компромисс ведёт к разрушению твоего внутреннего состояния. Дальше ты всё равно не будешь тем человеком, которым был, и всё, что ты раньше возглавлял, начнёт сворачиваться и уничтожаться, потому что ты дал слабину.

 

 

Насколько я понимаю основную задачу гастрольной деятельности — это познакомить местные театры, местных профессионалов и зрителей с тем, что происходит в Москве. Привлечь к местному театру аудиторию.

На самом деле все регионы разные, и некоторые не надо поднимать, а надо дать им возможность спокойно работать. Театры в провинции не могут развиваться с такой же скоростью, что и в Москве, потому что условия показа спектаклей кардинально отличаются. В первую очередь, количеством аудитории. Если вы в Москве можете играть спектакль 20 лет, и у вас всегда будет аудитория, то в городе с 300-ми тысячами жителей, максимум 30 тысяч ходит в театр. А если мы вычтем детей, то более-менее вменяемая цифра — 15 тысяч. А у них зал на 500 человек. Сколько они сыграют раз этот спектакль? Сотого у них не может быть никогда.

 

А обменные гастроли могли бы решить эту проблему? Как, например, циркачи, которые переезжают с места на место.

Цирк — это совсем другая история. У каждого циркового артиста свой номер, который он может готовить 1-2 года. Невозможно постоянно обновлять номера — это требует огромной физической нагрузки. Там артисты путешествуют из одного цирка в другой и встраиваются в разные программы. Это вообще отдельный вид искусства, он по-другому устроен, он по-другому управляется, по-другому финансируется. То, что называется «обменными гастролями», до сих пор существует. Если бы не было обменных гастролей, у нас бы театр был в другом состоянии. Сейчас люди за счёт собственного энтузиазма продолжают этим заниматься в регионах. В советское время театр из Москвы, например, мог поменяться с театром из Нижнего Новгорода. Сейчас это сложно сделать, потому что на региональные спектакли билеты в Москве практически невозможно продать. Для этого нужен бренд Золотой Маски.

 

 

Люди могут посмотреть несколько современных спектаклей, но потом их увозят. Что остаётся в городе?

Он может быть даже и не очень современный, просто другого качества. Мы же понимаем, что это не меняется за один год. Если мы туда уже съездили, то надо что-то там продолжать делать. Мы хотим, чтобы пусть на небольшие гастроли, но ещё кто-нибудь приехал. Это будет уже не неделя, не десять дней пребывания театра в этом городе, это у них было в прошлом году, но хотя бы два спектакля мы там покажем. Это нельзя бросать, тогда у них начнёт что-то меняться.

 

А как Вы относитесь к запретам и ограничениям, появляющимся в театре?

«Запрещён к просмотру зрителям такого-то возраста» лучше заменить на «не рекомендован». На спектакль пришла мама с ребёнком, ему меньше 16-ти лет. Мама говорит: «Я за него отвечаю». В конце концов, за него отвечает действительно его мать, это её дело! Может, её ребёнок уже три года Фасбиндера смотрит, может, он уже готов к такому искусству, про которое вы вообще даже и не знаете ничего. Ответственность должна быть на родителях, а государство должно давать всем равные шансы. Если у родителей нет денег вести в театр — это должна делать школа с помощью государства. А если родители продвинутые, и у них ребёнок уже занимается дизайном, рисует, приходят и говорят: «Мы хотим посмотреть выставку Марины Абрамович» (Известная современная художница и перформер. — Прим.ред). Как можно им запретить? Я сама знаю, до чего дорос мой ребёнок!

 

 

Если бы у Вас была огромная сумма денег, на что бы Вы их потратили сейчас?

Может быть, я бы создала свободную площадку, не обязательно в Москве, и сделала бы там грантовую систему для независимых театров. То, чего они лишены вообще. Такой кластер (англ. cluster — скопление), в котором могли бы развиваться исполнительские искусства.

 

Есть что-то, о чём Вы жалеете?

О чём-то жалею, конечно, надо быть идиотом, чтобы ни о чём не жалеть. Жалеешь не столько себя или поступки, сколько то, к чему это привело. Жалею об упущенных возможностях, жалею тех, кого обидела. Жалеть можно, нельзя никому завидовать. Должна быть не зависть, а ощущение конкуренции.

 

Разговаривал Иван Ивашкин