Денис Суханов
И вот такой сногсшибательный сhange — «Три сестры» Чехова на «Отелло» Шекспира, и это происходит за неделю до отпуска
Актёр
фотограф Олимпия Орлова

Денис Суханов, один из самых ярких актёров Сатирикона (Отелло «Отелло», Кармайкл «Однорукий из Спокана», Глостер «Король Лир», Густав «Тополя и Ветер», Тригорин, Треплев «Чайка» и многие другие) встретился с oppeople и рассказал о репетициях с Юрием Бутусовым и о том, почему ему больше нравится не бытовой театр.

 

Вы учились в школе-студии МХАТ. Какое у Вас самое яркое впечатление от учёбы? Что оказалось по-настоящему необходимо в театре?

Мне повезло с самого первого дня обучения в школе-студии. Валерий Владимирович Фокин выпускал спектакль «Номер в гостинице N», и Авангард Николаевич Леонтьев, мой мастер, играл там Чичикова. Была такая коробка-декорация всего на 60-70 мест, которая представляла собой комнату, и Чичиков один, рассказывает о своих впечатлениях после поездки. Там нужен был какой-то молодой, начинающий артист на роль полового в этой гостинице. Нас было три кандидатуры, и Фокин задал этюд: «Половой встречает Чичикова». А у Гоголя там прекрасно написано: «Он был такой юркий, такой вертлявый, что невозможно было увидеть его лицо». Я ещё с детства помнил эту фразу и, в общем, как-то удачно показал этот этюд. Тогда ещё не особо понимал, куда я попал, но с этим спектаклем мы потом объездили всю Европу. Первый раз попал за границу. Все эти поездки, общение с Фокиным и Леонтьевым, постоянный выход на зрителя ещё на первом курсе очень много дали. Может быть, роль и небольшая, но мне на тот момент больше и не нужно было.

 

 

Авангард Николаевич, когда мы поступили, сказал: «Запомните, вы никому не нужны! Будете свою дорогу пробивать когтями, зубами. И, может быть, только тогда будете кому-то интересны». И всё-таки, когда учишься в институте, кажется, что весь мир у твоих ног. А потом попадаешь в профессиональный театр, все твои предыдущие победы и успехи мало имеют значения.

 

Вы работали с разными режиссёрами, многие из них достаточно тоталитарны. Как Вы находите контакт?

Когда встречаешься с режиссёром в первый раз, нужно вначале понять этого человека, в какой-то степени стать им, принять его способ мышления. Ещё во время застольного периода пытаешься понять, куда он тебя ведёт. Когда в 2000 году у нас появился Бутусов, мы вообще не знали его, он не знал нас. Случайно встретившиеся люди. У меня был долгий период привыкания и трудностей. Материал был ещё непростой — Ионеско. У Бутусова большое значение имеет соединение артистов. Если он до этого кого-то видел в паре, то он, наоборот, хочет пару разбить. Хочет другие, что ли, энергетические потоки, до этого нигде не пробованные, между артистами найти и на этом пытается высечь что-то особенное. Сделали мы на «Макбете» миллион этих этюдов, проб. Долго не складывалось, не получалось, и почти до самой премьеры барахтались. Всё перемежалось и ссорами, и отчаянием, но настолько была успешная премьера, что она искупила все наши муки.

 

 

Бутусов много работает с музыкой. Это помогает?

Да, у него её огромное количество, и репетиция может продолжаться в бесконечном музыкальном сопровождении. Он постоянно меняет диски, что-то пробует. Может идти репетиция, и в это время что-то звучит. Потом выключается, включается новое.

 

О чём для Вас получился спектакль «Отелло»?

С «Отелло» была такая непростая ситуация. Во-первых, это смена названия. Почему он вдруг резко меняет материал? Начинали репетировать «Три сестры», несколько месяцев делали большое количество проб, но он принимает это решение. И вот такой сногсшибательный сhange — «Три сестры» Чехова на «Отелло» Шекспира, и это происходит за неделю до отпуска. 25 июля он меня назначает на эту роль, с 1 августа по 1 сентября — отпуск, и 17 октября мы должны сыграть «Отелло». Состояние моё, сами понимаете! Весь отпуск мы по скайпу выверяем текст. Огромные монологи, которые надо ещё выучить. В общем, отпуска у меня не было, и за сентябрь и половину октября что-то мы смогли сделать.

 

 

Мне кажется, что никто Отелло не губит, а губит он себя сам. Потому что ревность вообще заводится в душе человека сама по себе, как пыль в комнате. Эмилия (персонаж пьесы «Отелло») говорит: «Сама собой сыта и дышит ревность». Когда ты очень сильно любишь человека, то даже не его поступки, а только взгляд, остановившийся на другом человеке на долю секунды дольше, чем ты бы хотел, вызывает в тебе страшное волнение. В нашем спектакле Дездемона очень неоднозначная. Она, как женщина, каждый день разная: сегодня — кроткая и добрая, завтра — стерва и злюка, послезавтра она слишком ярко накрасилась. Он звонит — она не подходит к телефону, она звонит — он не подходит. В жизни тысячи ширм, о которые мы всё время бьёмся. И Отелло с Дездемоной так перекрыты этими «ширмами», что когда они вдруг встречаются где-то, они не успевают поговорить. Им не хватает времени. Ещё ведь Яго же — его вернейший друг. Вот ещё в чём дело. Он — его самый верный товарищ, они же прошли с ним войну. Отелло даже не представляет, что может быть предательство с этой стороны.

 

 

Есть такое произведение Гроссмана «Жизнь и судьба», где профессор Штрум был поставлен перед выбором — подписать или не подписать бумагу. Когда оказываешься перед выбором — поступиться своими принципами и не страдать, или наоборот — как нужно поступить? У Вас был такой опыт?

Как-то Бог упас. Но, знаете, иногда бывают такие обстоятельства, когда тебя пугают такими вещами, что сломаться можно. Но, кажется, что если и выживешь, сделав это, то потом совесть, она сама тебя убьёт. Я считаю, что совесть есть у всех. Даже у самого последнего убийцы. Только она бывает разного размера. У кого-то — это один процент, а у кого-то — 100. Как бы поступил — не знаю.

 

Есть ли у Вас материал, который всегда мечтали сыграть?

Я всю жизнь мечтал играть князя Мышкина и никогда, ну никогда не мечтал об Отелло. Да, жизнь причудами полна. Мне было лет 12-13, и я уже тогда читал Достоевского. Зимний вечер, и я с этой книгой. Ох, как мне хотелось! И многие, кстати, говорили: «Это твоё». Но в чём наша беда актёрская — мы же играем не то, что мы хотим, а то, что нам дают. Наша задача — сделать то, что нам дают так, чтобы сказали: «Такое ощущение, что ты всю жизнь мечтал играть эту роль». В театре играть то, что хочешь, практически невозможно, за исключением некоторых личностей.

 

 

Вы проработали в Сатириконе около 18 лет, и этот театр характерен достаточно экспрессивным, не бытовым существованием, а хотелось бы Вам попробовать что-то диаметрально противоположное?

Этот театр остаётся моим домом, здесь сыграно большое количество разных ролей. Да, в основном, Сатирикон — не бытовой, хотя малая сцена, бывает, заставляет это делать. Но вообще, я и в кино, и в театре люблю такой «сюрреализм». Я поклонник Феллини, во всех его фильмах ведь какая-то выдуманная реальность. Знаки, коды, намёки, сны, бред — всё, вроде как фантазия. Мне нравится, если ты мужчина, играть женщину, играть роли с каким-то фантастическим гримом. Это ведь какой-то отрыв. Да даже если у тебя просто приклеенные усы — это уже не ты. Это уже не быт, как ни крути.

 

 

И Вам не хотелось бы делать что-то связанное с тем, что происходит за окном?

Не хотелось, предпочитаю обманываться. Хотя, да, я всё понимаю. Хотелось бы больше сниматься, что-то пробовать, но когда приходишь в кино с какими-то предложениями — там это не надо. Сразу говорят: «Нет, это очень театрально!» Даже любой жест для кино — это много. Мне бы, конечно, очень хотелось получить какую-то серьёзную роль в кино.

 

 

Может Ваша работа кого-то изменить?

Вот в соседнем дворе, где я живу, иногда вижу такие сцены, что просто волосы дыбом встают. Я так считаю — есть люди, которые делают абсолютное зло совершенно без зазрения совести. И думаешь: «Господи, ну мы же делаем всё для того, чтобы нести разумное-доброе-вечное, стараемся» — но как-то не помогает. Эти люди живут в соседнем доме, они никогда в театре не были, нога их не ступала здесь, и они никогда не придут.

 

Вы говорили с такой теплотой про Феллини, если бы можно было у него что-то спросить?

Я бы поблагодарил его за вдохновение и попросил бы внаглую какую-нибудь роль.
(Cмеётся)

 

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин.