Владимир Мирзоев
Предчувствие катастрофы, которая от нас в двух шагах. В воздухе — электричество, пахнет грозой.
Режиссёр
фотограф Олимпия Орлова

В этом сезоне Владимир Мирзоев в театре им. Пушкина выпустил «Вишнёвый сад» и уже вовсю репетирует новый спектакль в Камерном музыкальном театре им. Покровского. Oppeople встретились с режиссёром после репетиции, и, пока из коридора раздавались фрагменты опер, поговорили о бытовом и не бытовом жесте, о состоянии общества и будущем страны.

 

Каким было Ваше самое важное открытие во время обучения?

Не могу сказать, что в ГИТИСе много для себя открытий сделал — в смысле профессии. Но, когда я учился, было нетрудно найти подвальчик какой-нибудь, собрать компанию единомышленников-студентов и как-то начать экспериментировать — в любых направлениях. К моменту, когда я окончил институт, у меня уже была некоторая аллергия на театр. Я видел человеческую природу настолько упрямой и каменно-неподвижной, что мне показалось, что работать со словом, в одиночестве, за письменным столом, будет гораздо продуктивней. Наверное, год или около того ходил в библиотеку, писал роман, опираясь только на своё желание и самодисциплину. Роман я в итоге уничтожил, но за этот год научился писать. Потом работал редактором в театральном журнале, писал про современную драматургию, брал интервью. В общем, это была интересная работа, нестыдный хлеб. Когда в 85-м году началась перестройка, снова стал заниматься режиссурой.

 

В конце 80-х Вы уехали из России, Вы думали, что насовсем?

Нет, я был уверен, что вернусь, потому что знаю, в России всегда так: тебе становится невыносимо, тяжело, неинтересно, но через какое-то количество лет здесь всё радикально меняется. Атмосфера вдруг становится иной, и опять можно что-то делать, нормально дышать.

 

Главное чтобы на 70 лет не затянулось.

Знаете, просто очень изменился ритм истории. То, что в XIX-XX веке длилось десятилетия, теперь занимает считанные месяцы.

 

Вы помните Вашу первую репетицию в профессиональном театре?

Мои первые опыты в театре были до такой степени студийные, и там настолько всё перетекало одно в другое: режиссура в актёрство, сценография в работу продюсера или художника по свету, что, когда профессия стала меня кормить, я границы не заметил. Для меня актёр — исключительно мой соавтор, если он сможет сам сделать сцену — я буду только аплодировать ему. Потому что в идеале, думаю, режиссура выглядит так: мы собираем компанию, решаем, какую пьесу будем ставить, говорим о ней несколько часов, делаем анализ драматургии, определяем эстетику, а потом актёры сами всё талантливо делают. Я прихожу на премьеру и наслаждаюсь тем, что вижу — вместе со зрителем.

 

 
Часто в Ваших спектаклях информация передаётся через пластику или какое-то физическое действие. Всегда было интересно: это Вы придумываете или хореограф?
 
Как правило, всё возникает из разбора. Мы с актёрами обсуждаем, что происходит в этом фрагменте, определяем атмосферу, делаем этюды, импровизируем. Из этих этюдов рождается способ существования. Потом, когда мы уже накопили определённое количество эскизов, мы приглашаем хореографа, показываем ему наши идеи, наш язык, направление мысли, и он доводит эту форму. Есть хореограф, с которым я работаю давно и часто — это Артур Ощепков. В частности, Артур — хореограф «Вишневого сада».
 
 
А как простой бытовой жест «докрутить» до того, чтобы он стал символом на сцене?
 
Знаете, я думаю, всё, что попадает в пространство сцены, приобретает символическое значение, и уже от эстетики спектакля зависит — нужно ли доводить эту вещь, образ, жест до формы, которая кричит о себе как знак, или лучше оставить это...
 
 
Случайным?
 
Случайного на сцене нет вообще ничего. Даже если вы честно и последовательно съедите на сцене тарелку борща — это всё равно становится элементом языка. А если вы, например, возьмёте курительную трубку, и будете есть этой трубкой, как ложкой, это уже будет сюрреализм.
 

 
А Вы не боитесь, что это будет «головная придумка»?
 
Всё от головы. Вопрос только в одном: если вы идёте от содержания, от драматургии, то вы редко ошибаетесь. Кто-то скажет: «прекрасная форма», а кто-то фыркнет: «ничего не понятно, я ничего не чувствую». Но вы никогда не сможете угодить всем сразу. Если вы пытаетесь попасть в сознание каждого зрителя, вы будете делать что-то невероятно усреднённое. Живой театр себе не может этого позволить. Я-то, честно говоря, думаю, что и телевидение этого не может себе позволить.
 
 
А вам важна ответная реакция на то, что вы делаете?
 
А что вы называете ответной реакцией? Рефлексию «по поводу» в газетах и журналах? Или речь о самом моменте спектакля? Если зритель не понимает язык, не принимает эстетику — я устарел как режиссёр. Зритель другой, а я предлагаю ему язык, который умер двадцать лет назад. Зачем предлагать то, что уже трижды пережёвано или предлагать что-то сырое?
 
 
У Гросмана в романе «Жизнь и судьба» есть такая сцена, где профессору Штруму предложили подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства.
 
Ну, то, что сейчас происходит...
 
 
Это стало резко актуально, но я не хочу Вас про политику спрашивать...
 
Да, давайте — какие проблемы?
 

Вопрос просто немного шире. Мы все живём по каким-то своим принципам, но однажды оказываемся в ситуации, когда можем не переступить через них и тогда потерять что-то или чего-то не достичь, либо переступить, и сохранить «благополучие». Был ли у Вас такой опыт?

Ну да, у меня была такая ситуация. Я недолгое время руководил Театром им. Станиславского, и у меня был выбор: либо я объявляю войну директору и остаюсь в этом театре, либо ухожу. А надо сказать, что у нас с этим человеком, ныне покойным, были хорошие, теплые отношения, он мне, в своё время, протянул руку. Мне кажется, неблагодарность — одна из самых чудовищных вещей на свете. И я предпочел прервать свой контракт, который уже был подписан на три года. Кроме того, у меня было острое ощущение, что я не хочу и не могу быть частью российской номенклатуры. Но выбор был непростой.

 

Как Вы считаете, должен ли театр заниматься тем, что происходит за его стенами?

Сейчас очень сложный момент: среда, в который мы находимся, настолько токсична — я имею в виду состояние умов, общества — что, похоже, единственный способ сохранить здравый смысл и ощущение нормы — это создавать своего рода оазисы, острова, которые существуют по-другому эстетическому, нравственному закону. Боюсь, иначе не получится.

 

 
Пытаться что-то менять?
 
Ничего нельзя изменить в стране, где нет политической жизни. Есть только её имитация, макеты и декорации институтов. На сегодняшний день в стране есть один политический субъект, хотите — называйте это монархией, хотите — диктатурой, кому как больше нравится. Люди, которые должны быть политиками, ну, например, члены нашего парламента, ничем не отличаются от цирковой обезьянки. Она нажимает кнопку и получает свой банан. Насколько политическая дискуссия может присутствовать внутри культуры? Вопрос. Пока еще может, частично. В театре МХТ можно говорить эзоповым языком, а в Театре.doc можно говорить прямо. Но это ведь не политика, это культура, рефлексия на политические темы.
 
 

 
Сейчас, мы надеемся, завершилась история с постановкой «Тангейзер» в Новосибирске. Многие известные деятели культуры поддержали оперу и дело закрыли.
 
Да, конечно, хорошо, что коллеги выступили. Но, на мой-то вкус, нужно было выступить и по поводу дела Pussi Riot. Тогда бы не было ситуации с «Тангейзером». Раньше надо было выступать. Ведь вся эта компания так называемых «православных активистов», которые говорят об «оскорблении чувств» — это все антиконституционно и антизаконно. Это в чистом виде манипуляция. Просто не надо заблуждаться на счёт того, кому это выгодно. Кому выгодно сталкивать верующих и неверующих, столицу и провинцию, русских и кавказцев — лбами, вколачивать клинья во все трещинки, которые всегда есть в обществе? Это выгодно исключительно правящей номенклатуре. Потому что консолидированное общество — это самый большой их страх, самая большая для них опасность и головная боль. Они последовательно, по всем направлениям раскалывают общество, чтобы оно не обнаружило, что есть очень малочисленная группа населения, которая узурпировала всю экономику и политику в стране. Эту группу большое общество могло бы смести быстро, вообще в 24 часа, если бы мозг у этого общества работал. Но мозг, увы, не работает, спит, солидарность тоже не работает, а клиньев вбито несметное количество.
 

 
Может ли театр заниматься консолидацией общества?
Это очень, очень большой и больной вопрос. У нас невероятно низкий уровень доверия людей друг к другу.
(Пауза)
 
 
Есть у Вас какое-то произведение, материал или автор, которыми всегда хотелось заняться?
 
Я давно хотел поставить Чехова, но никак не решался. Мне все казалось, что эти тексты замучены, что этот колодец должен опять наполниться водой из глубоких источников, прежде чем бросить в него ведро. Я слышал, как ведро царапает песок.
 
 
Но в этом сезоне вышло ещё два «Вишнёвых сада»?
 
Я решил поставить эту пьесу, потому что слишком много всего сошлось. Этот проект мы придумали вместе с Викой Исаковой, хотели что-то вместе сделать, сочинить, долго выбирали материал, ни на чём не могли остановиться. И вдруг я понял, что это уникальный случай. Есть актриса, которая создана для роли Раневской — красивая, умная, с необыкновенной энергией, и в правильном возрасте. Есть талантливая компания людей, которые могут участвовать в этом проекте, есть театр, который хочет, чтобы спектакль состоялся. Я решил, что нельзя упускать этот случай.
 

 
О чём получился спектакль?
 
Если свести всё к афоризму — то это «комедия катастроф». Личных, социальных, духовных. Предчувствие катастрофы, которая от нас в двух шагах. В воздухе — электричество, пахнет грозой.
 
 
А что Вы сейчас репетируете здесь?
 
Композитор Александр Маноцков написал оперу, называется «Титий Безупречный». В её основе пьеса Максима Курочкина...
 
 
Олимпия (фотограф): Можно спрошу Вас?
 
Да.
 
 
Олимпия: По поводу картины мира, которой Вы поделились. Я вот так же всё воспринимаю, но как-то не паникую. И у меня нет желания, например, выходить на митинги, потому что я вижу в этом тоже часть манипуляции. 
 
Манипуляции? С чьей стороны? Допустим, мы говорим об антивоенном митинге, который сравнительно недавно был. Кто манипулирует гражданским обществом, которое выступает против войны с братской Украиной?
 

 

 
Олимпия: Вы говорили о том, что кто-то пытается внести раскол... А в чем же здесь раскол?
 
Наша страна прошла через чудовищные испытания в XX веке, погибли миллионы. Зачем же мы идём на чужую землю не с дискуссией, не с политическим и культурным утверждением своей правоты, а идём с оружием, убиваем людей, разжигаем войну? На сегодняшний день погибло пять тысяч человек с двух сторон. Зачем они убили друг друга? Если говорить строго, то у империй, есть срок жизни. Была Османская, Британская, была Российская империя. Мы знаем, как это происходит. Империя существует до определённого момента, в этом есть смысл, а потом колонии начинают от неё отваливаться и превращаются в самостоятельные национальные государства. Как дети, которые вырастают и начинают жить своей самостоятельной жизнью. Это неизбежно! Историю остановить нельзя. За что же эти люди гибнут? Разве можно тут иметь два мнения? Разве это не очевидно? В Москве сейчас проживают пятнадцать миллионов, если бы на этот мирный митинг вышло, хотя бы три миллиона, я думаю, война бы остановилась на следующий день. Я даже в этом не сомневаюсь. Они — эта самая малочисленная группа, правящая номенклатура — таким путем, при помощи войны сохраняют себя во власти. Они перенаправили агрессию, внимание общества на воображаемого, фиктивного врага. Если я понимаю это, и молчу — в какое положение я себя ставлю? Как я могу работать, если у меня нечистая совесть?
 

 
Олимпия: А в перспективе Вы как видите развитие ситуации?
 
Историки называют такие кризисные моменты — «точка бифуркации». Это историческая развилка. Нынешняя развилка, по-моему, выглядит так. Либо в ближайшее время (я имею в виду ближайшие полгода), начнется Перестройка 2.0, и появится на горизонте Горбачев 2.0, и начнутся стремительные, повсеместные реформы во всех сферах — в сфере политической, экономической и в сфере судопроизводства. (Понятно, что реформы произойдут не в одночасье, но мы сразу окажемся в другой атмосфере, как это случилось в 85-м, когда ничто не предвещало). Либо в перспективе двух-трех лет нас ждёт 17-й год. То есть полномасштабная революция снизу, с предсказуемыми последствиями для страны, с долгим периодом хаоса. Потому что нынешнее государство вырастило совершенно невероятную, тёмную силу: огромное количество маргиналов самого разного толка, вооруженных бандитов, тысячи людей, прошедших через горячие точки, но неадаптированных к нормальной жизни. Когда я говорю «17-й год», я имею в виду буквально то, что уже случилось однажды: тёмная масса поднялась со дна, и над всеми этими коттеджными посёлками, дворцами в стиле китч разверзлись небеса, и началась бессудная расправа. Вот так, либо — либо.

 

 
Олимпия: А третья версия, когда всё погрузится в такой спокойный застой с маразматическими законами?
 
Это было возможно год назад. У нас экономика начала давать серьёзные сбои уже в 2013-м. Напомню, что цена нефти тогда была 108 долларов за баррель. Что это значит? Это значит, что при невероятном золотом дожде, который пролился на страну, все остальные факторы — отсутствие судебной системы, рейдерство, бегство КАПИТАЛА, коррупция, — все факторы сложились так, что даже эти нефтяные деньги не помогли. Собственно, поэтому началась Крымская компания. Внимание населения быстро переключили на фэйковую «внешнюю угрозу», началась антиамериканская, антизападная риторика. Это в чистом виде манипуляция. Возможно, господа «новые дворяне» не понимали, что аннексия Крыма и операция на Украине, падение экономики только ускорят. А, может, понимали, но ничего лучше придумать не смогли. Санкции весь этот процесс сильно пришпорили. Наша экономика через год будет выглядеть очень плохо. Исчезнет стабилизационный фонд, нечем будет расплачиваться по корпоративным долгам, платить зарплаты и т.д.

 

 
(Пауза)
Конечно, даже при Горбачеве 2.0 широкой люстрации не будет. Управляемая революция сверху её не предполагает. Хотя сегодня у нашего государства проблемы такого масштаба, что это уже и не важно. Знаете, если люди, работавшие в спецслужбах, не будут иметь права занимать государственные должности — это уже будет серьёзный шаг вперед. Потому что это люди с очень сильной профессиональной деформацией, они привыкли работать вне правового поля. Они легко принимают неправильные, незаконные решения.
 
 
Олимпия: Поживем — увидим.
 
Да, ближайшее будущее покажет. К концу лета всё должно решиться. Если до конца лета «элита» не совершит разумный выбор, значит, страну накроет настоящий медный таз.
 

  Разговаривал Иван Ивашкин.