Алексей Бородин
Люди важнее государства! Кто такое «государство»? Кто это?
Режиссёр, художественный руководитель РАМТа и мастерской в ГИТИСе
фотограф Олимпия Орлова

До нашего разговора я, оказывается, совсем мало знал о РАМТе и Алексее Бородине. Был удивлен его простотой, конкретностью, максималистской непримиримостью к человеческой подлости, и при этом постоянной самоиронией. Мы поговорили о сомнениях, «современном актёрском существовании» и борьбе с цензурой. Когда через несколько дней я посмотрел «Берег утопии» — спектакль, который играется уже девять лет, но, тем не менее, живой и актуальный, — понял, что у Бородина слово не расходится с делом.

 

Вы помните первую репетицию в профессиональном театре?

Я тогда учился на 4-м курсе и поехал ставить в Орджоникидзе, теперь это Владикавказ. Во время репетиций небольших сцен всё шло нормально, но когда актёры, занятые в спектакле, вышли на сцену вместе, накатила какая-то оторопь. Но, как я теперь понимаю, надо было через неё пройти. Эти трудные моменты случаются всегда и со всеми, и их нужно обязательно проходить! На 5-м курсе я поехал в Смоленск. Там была молодая, сильная, свободная труппа и «старики» были хорошие. К тому времени раскрепощение у меня, видимо, уже произошло, и все зажимы куда-то делись. Там я довольно нахально существовал, нашел довольно резкое решение «Двух товарищей» (спектакль по повести Войновича)... Пришел туда в период замечательного театра, который, естественно, по тем временам (1969 год) закончился катастрофой. Всех поснимали в итоге — и главного режиссера, и директора, и спектакль.

 

А бывает, что Вы сомневаетесь? Как справляетесь с этим?

Очень, конечно, внутри театра помогают артисты, которые в тебя верят! Просто взгляды. Просто этот взглянул, тот. И я понимаю: он послал мне что-то очень важное. Они даже требуют, чтобы я был сильным! Чтобы я в своих сомнениях не тонул. И, конечно, у меня особая статья в жизни — слава тебе, господи — моя замечательная семья, поэтому я все свои силы и вдохновение черпаю там: от жены, от детей.

 

 
Когда вы репетируете, вы застраиваете артистов?
 
У Мейерхольда есть замечательное изречение: «Режиссёр должен прийти на репетицию, каждую секунду зная, что он будет делать. Прийти, и всё сделать наоборот!» Вот это — супер, понимаете? Мне это страшно нравится. В Кирове, где я шесть с половиной лет проработал после института, у нас была очень хорошая компания, Рудик Кац, драматург из Ленинграда, написал фантазийную пьесу, очень смешную, и мы сделали спектакль. Я дошел до того, что на каждую роль назначил по четыре, буквально, человека, при этом рисунок роли у каждого был разный. Когда они приходили играть спектакль, я только в пять вечера вывешивал, кто сегодня кого играет. Большего, с одной стороны, нахальства, а с другой — радости, честно говоря, не помню! Все рамки рассчитаны, а внутри — свобода! Получаются такие вынесенные на зрителя пробы, этюды, импровизации, но для этого нужно очень хорошо знать и очень доверять друг другу. Мы были настолько вместе, что стало ясно: это долго продолжаться не может. Как раз в то время меня позвали в Москву. Естественно, когда даёшь свободу артистам, самому надо знать всё железно, иначе будет ерунда. Процесс обязательно должен вести режиссёр. Самое главное, с артистом надо в чём-то совпадать по мировоззрению. Все проблемы от того, что люди по-разному смотрят на жизнь, на место в театре. Я стараюсь всё-таки приглашать людей, которые, в широком смысле, между собой сочетаются, которые мне близки человечески и творчески. При этом себя самого хочется ставить внутри театра, в некотором смысле, в соревновательный контекст, когда рядом — сильные. Так интереснее, а не то, что я тут царю . Но это моё индивидуальное, это не значит, что так правильно.
 

 
А что такое современное актёрское существование?
 
Я очень благодарен жизни за встречу со Стоппардом. Он несколько раз приезжал, когда мы репетировали «Берег утопии». Вёл себя очень деликатно, смотрел, как артисты работают, а потом однажды сказал: «Почему вон тот актёр так текст говорит, как будто он для него имеет значение? Вкладывает в текст всё. А я же свою работу уже сделал, я ему этот текст дал — пусть он делает свою работу!» (смеется) Вот это мне кажется, замечательно: просто и ясно. Ну, предположим, мы говорим о какой-то жутко умной речи, которую разделяют и режиссёр, и автор, но надо посмотреть на происходящее с другой стороны и найти в ней юмор в поведении. Мы с Ильей Исаевым (актёр РАМТа, исполнитель роли Герцена в трилогии «Берег утопии») очень серьезно разбирались в обстоятельствах Герцена. У персонажа такой характер, что в какой бы он ситуации ни оказался — катастрофы, одиночества или скитания — он считает, что должен вести себя как лидер. У него уже ни одного человека не осталось, он один, но располагается так, будто всё держит под контролем. (Разводит руки, как будто вокруг него много товарищей). Вот такой контрапункт возникает, и сразу становится интересно. Это не снимает серьёзности текста, но даёт совсем другой объем. Тексты, как ни странно, лучше доходят.
 

 
У Гроссмана в произведении «Жизнь и судьба» есть сцена, где профессору Штруму нужно подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства. Он уходит подумать в туалет, потом возвращается и подписывает. Когда оказываешься перед выбором поступиться своими принципами и не страдать или наоборот, как нужно поступить?
 
Задача, у меня лично, в жизни только одна: не потерять себя. В Кирове была замечательная компания, а тут вдруг зовут в Москву и дают огромный Центральный детский театр. Парткомы, профкомы, худсоветы, торжественное партсобрание — всё по полной программе. И у меня, конечно, начинается какая-то «комплексуха. Мне тогда очень кто-то помог, вот так же «просто взглянул». И я понял свою единственную задачу: действовать только так, чтобы оставаться самим собой. Надо, кстати, быть готовым к тому, что подножка обязательно будет поставлена. Я бесконечно люблю артистов, но знаю, что кто-то из них однажды обязательно тебя предаст. Главное — я точно знаю, что я его прощу. Самое непродуктивное в жизни и, в частности, в театре — это обижаться. На что угодно. Понимаете? Это если молодым давать советы... (смеется) Обижаться — бессмысленно! Только себя будешь грызть, а толку никакого во-о-обще. Я человек очень терпеливый, но если несколько раз переступить какую-то грань, я могу человеку сказать: «Давай разойдёмся». Но, чтобы это произошло легко, нужно очень долго натягивать нить. Понимаете?
 

 
Когда Вы набираете студентов, есть какой-то критерий, по которому вы понимаете, что человек должен учиться у Вас? Какие они?
 
Иногда это бывает в ту же минуту — вошел и всё ясно. По театральному ВУЗу, я считаю, нельзя судить о поколении. Туда всё равно идут люди особенные. Для чего мне нужен ГИТИС? Шкурного интереса у меня даже больше, чем у них. Я заряжаюсь там. Заряжаюсь энергией и «абсолютно открытым забралом».
 
 
Как Вы думаете, случай с «Тангейзером» — это какой-то случайный заскок или теперь это станет нормой?
 
Мы ставили здесь пьесу замечательного журналиста Юрия Щекочихина «Ловушка 46, рост второй». Ей тогда не давали пройти — замминистра кидал эту пьесу в лицо редактору, и тогда я пошёл к нему сам. Стал что-то плести: «Вот, пьеску хотим одну современную сделать, можно мы порепетируем без затрат, без всего?» А так как я ему до этого наплёл, как у нас в театре всё замечательно и прекрасно, он сказал: «Ну, давайте». Мы начали репетировать, из дома реквизит принесли, из каких-то досок декорации сделали. И началось, понимаете? Идёт у нас какой-то прогон, и я вижу в фойе 50 одинаковых человек в одинаковых галстуках. Оказалось, что это «безопасность наша нас бережет». Они сели и стали смотреть. Потом были бесконечные комиссии, которые приходили, говорили, что «вот здесь нужно сократить». Но все происходило в предгорбачёвский год, и спектакль всё равно разрешили. Хотя продолжали унижать — приходили очередные замминистры: «Что это такое, до каких пор» и т.д. Но нам уже было плевать. Мы злились, конечно, но были абсолютно уверены в своей правоте и честности, а тогда можно многое снести.
 

 
Почему я развёрнуто написал по поводу «Тангейзера»? Потому что я понимаю: вот оно и идёт. Кстати, началось всё не с этого случая. Случай с «Тангейзером» получил такую огласку, потому что это уже просто за гранью — церковь подаёт в государственный суд. «Нюрнберг» как раз про это, про искажение понятия «справедливость». В 10 утра одного судят, а в 2 часа дня другого. Вы слышали что-нибудь подобное? Это, я считаю, дикое пренебрежение к человеку как таковому. Вот в чём все дело. Понимаете, пока государство будет считать, что оно важнее, чем жизнь, до тех пор это будет происходить всегда. Люди важнее государства?
 
 
Люди важнее государства? 
 
Кто такое «государство»? Кто это? Это люди, которые работают. Это их работа. У нас такая работа, у вас такая. Но когда начинается: «Мы вам даем деньги, поэтому вы должны...» Чьи деньги они дают и кто они такие? Поэтому, мне кажется, тут надо всем пожелать только стойкости, потому что это было и будет.
 

 
Это идеализм верить, что спектакль может что-то изменить, или нет?
 
Мы не должны терять самоиронии. Рассчитывать, что мы что-то изменим — довольно трудно, но если тебя самого интересует то, что ты ставишь, если вдруг это объединяет нескольких людей внутри работы, тогда, может быть, появится надежда, что спектакль ещё где-нибудь откликнется и в кого-нибудь попадет. Будьте вместе на сцене, чтобы в зале позавидовали, что кто-то ещё может быть вместе. Чтобы завидки брали — «ну надо же»! Я не говорю, что должна быть тимуровская команда, когда все думают одинаково по поводу всего. Пусть будут разные мнения, можно подискутировать, если делать больше нечего. Все же, так или иначе, останутся при своем мнении (усмехнулся).
 

  Разговаривал Иван Ивашкин.