Юрий Арабов
«Молодые люди оказываются абсолютно нестойкими к промыванию мозгов»
Сценарист, художественный руководитель мастерской во ВГИКе
фотограф Олимпия Орлова

Юрий Арабов, сценарист фильмов Александра Сокурова («Молох», «Телец», «Солнце», «Фауст» и др.), Андрея Хржановского («Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину»), Кирилла Серебренникова («Юрьев день»), Александра Прошкина («Доктор Живаго»), Андрея Прошкина («Орда») и многих других. Каждый новый фильм по его сценарию становится событием, а его выступления и замечания — объектом споров и обсуждений. В тот день, когда мы встретились, на Москву обрушился настоящий ураган, и, добираясь до ВГИКа, мы вымокли насквозь, а Юрий Николаевич ждал нас на проходной со сломанным от ветра зонтом. Мы поднялись на кафедру и, разложив сушиться куртки и обувь, сели разговаривать. Юрий Николаевич рассказал о студентах, современном обществе и своём способе работы и объяснил, почему продолжает заниматься этой профессией.

 

Был у Вас такой момент во время учёбы, когда всё резко поменялось, и Вы что-то стали понимать?

Это произошло, скорее, после учебы. Во ВГИКе всё время находишься в состоянии стресса, особенно во время общения с мастером. Там очень трудно что-либо понять. Поменялось, когда Ленфильм заключил со мной договор на сценарий «Молчание» для Александра Сокурова. Я написал пять вариантов, боролся за сценарий и победил. Он был принят студией и только потом отвергнут Госкино. Это был перелом — практическая работа слилась с той теорией, которую я изучал в институте. А вообще я, наверно, до конца 90-х годов существовал без ярко выраженной доминанты своих замыслов. Режиссёр выбирает тему, и ты пишешь сценарий, думаешь, как это скомпоновать. Только в начале 2000-х наконец-то стали появляться собственные вещи. Это последние 15 лет. А работаю я в общей сложности около 40.

 

В кино много людей, которые реализовались в профессии, успешны и востребованы, но при этом не получили традиционного образования. Какое у Вас к этому отношение?

Образование необходимо, но это не сумма знаний. Образование — это система предпочтений. Что важно в той области, которой ты себя посвятил? В искусстве очень много людей, которые знают только, что такое аттракцион. Большинство, например, сегодняшних театральных постановок, которые я видел, сделаны именно в виде аттракциона. Этому очень легко научиться, это оружие, против которого нет защиты, но вы понимаете, что аттракцион — это не всё искусство. Важно знать, что именно ты говоришь. А это зависит не только от твоего собственного языка (если он есть), но и от культурной традиции страны, в которой ты родился и живешь.

 

 
У хорошего сценария много составляющих. Например, достоверные диалоги...
 
Какая достоверность? Вы считаете, что у Чехова говорят достоверно: «Почему вы всегда ходите в чёрном?» — «Это траур по моей жизни»? От диалога требуется, чтобы его запомнили! А запоминаются как раз вещи, не слишком достоверные. Во-вторых, в диалоге требуется скрыть мысль, которую ты хочешь сказать, лучше писать диалоги от обратного. Подобная маскировка должна быть яркой. Информативная же составляющая у диалога, по-моему, может отсутствовать вообще.
 
 
Это, наверное, относится в основном к режиссёрам, но сценарист, чтобы написать что-то настоящее, подлинное, не буду говорить — достоверное, должен иметь подобный жизненный опыт?
 
Сценарист должен представлять себе темперамент человека, его склад и психофизику. Сам автор-сценарист должен быть личностью, это самое сложное. Также он должен следить за языком. Всё. Язык всё время меняется, и вот в этом плане сценарист должен учитывать, что если раньше был «блин», то сегодня будет «хвост пучком», «шляпа» и т.д...
 
 
А если сценарист пишет о каком-то историческом периоде? Вот, например, Ваш сценарий к фильму «Молох», Вы говорите, что сценарист должен представлять психофизику и темперамент человека, Вы где-то в жизни увидели главного героя?
 
Я подошёл к зеркалу и увидел этого человека. Вообще, историческое кино существует только для того, чтобы отвечать на вопросы сегодняшнего дня. Что на самом деле происходило в истории, мы не знаем, мы даже не знаем точного разговорного языка начала девятнадцатого века. Если исторические фильмы призваны воссоздать время, то они обречены. История должна отвечать на вопросы сегодняшнего дня.
 
 
На написание сценария уходит много времени?
 
Совсем нет... Когда я учился в институте, мой мастер Фигуровский Николай Николаевич, который снял фильм «Когда деревья были большими», сравнил меня с щенком. Его впервые вывели на охоту, и он кидается на все запахи. «Тебе дичь нужно держать, дичь! А ты — туда-сюда, гриб, дерево, другая собака пробежала...» В таком случае писать сценарий — долго и муторно, а когда ты превращаешься в легавую, то пишешь значительно быстрее. Самое трудное — придумать замысел, а написать потом можно и за месяц. Остроумный замысел — единственное, что требуется от сценария.

 

 
Прошло больше двадцати лет с момента начала Вашей работы во ВГИКе, и, конечно, студенты, учившиеся в начале 90-х, сильно отличаются от тех, кто поступает сейчас. В чем, на Ваш взгляд, главное отличие?
 
Я набираю студентов , во ВГИКе с 1992 года. Очень долго я не чувствовал никаких различий по сравнению с временем, когда учился сам: треть пришедших учиться — идеалисты, треть — люди, которые хотят СДЕЛАТЬ ДЕНЬГИ, хотя в кино это трудно, и треть людей, которые ничего не понимают, просто пришли случайно. Расклад, в принципе, сохраняется: идеалистам необходимо выразиться и они считают, что это им удастся; другие жаждут работать в тренде и получать за это финансирование, а третьи ничего не понимают. Но вот с последним курсом, который сейчас выпускаю, я вдруг заметил довольно интересные, новые для меня вещи. Вообще, надо сказать, что эта университетская молодёжь, она — особая, эти люди — своеобразные, избранные. Но даже у них проявляется непонимание ответственности, непонимание того, что у человека могут быть какие-то обязанности. Это первое. А второе — сейчас вступает в жизнь поколение, которое родилось в эпоху относительной свободы 90-х. Можно по-разному к этому времени относиться, но ведь тогда в масс-медиа транслировались разные мнения. И сейчас эти молодые люди оказываются абсолютно нестойкими к промыванию мозгов, к идеологии. Они принимают промывку мозгов за информацию. Это очень интересное новое явление. У нашего поколения такого не было. Мы родились с прививкой несвободы — «то, что говорят по телевизору, нельзя воспринимать всерьез, надо самому разбираться». Современным ребятам нужно будет пройти целый этап боли и синяков, чтобы понять, что государство временами может сознательно срывать крышу с людей и делать это очень жестоко. Естественно, что подобная промывка сознания приводит к странным результатам. Спрашиваю на вступительных экзаменах: — Участники антигитлеровской коалиции? Получаю ответ: Франция, Япония, Россия. От этого — один шаг до сегодняшнего утверждения в интернете, что Гитлера в Германии поставили американцы.

 

 
Это студенты так говорят?
 
Большинство студентов, повторяюсь, «избранные», они на такой крючок не надеваются. Но некоторые из них теряют ориентацию именно из-за неспособности критически мыслить. Вообще, для меня открытие этих лет — то, что в обществе потребления, оказывается, проще манипулировать людьми, чем в идеологическом обществе. В обществе потребления невозможно найти вот этому замену. (Берёт в руки айфон, на который записывается разговор). Хорошая, удобная, современная, раскрученная штука. Человека очень точно ориентируют, что ему эта штука совершенно необходима, и что ему нужно за это заплатить. А условие наличия денег — лояльность. Лояльность к тому, чтобы некоторые беды России сохранялись бы вечно в качестве «традиции». Также, как и нынешняя власть. Какой бы она не была, но это явление временное и обожествлять её не стоит. К сожалению, потребуется ещё одна историческая эпоха для психологической реабилитации миллионов сограждан. Возвращаясь же к сценариям, замечу, что хорошие сценаристы никому не нужны. Нужны не сценаристы, а люди, которые пишут под диктовку продюсера. Нужны ремейки, коммерческие комедии и патриотическое кино про подвиги. Выпускники ВГИКа попадают в своеобразную шизофрению, но один из ста выстоит. Я был на премьере картины «Зеркало» Тарковского в Большом зале Дома кино осенью 74-го года. Тогда шло 2 сеанса. Мама повела меня на дневной. Зал был полный, поскольку Тарковский уже в то время был скандальным режиссёром. Мы посмотрели «Зеркало» — ошеломительная картина.... Художественный шок... И вдруг при всеобщем молчании встаёт какая-то женщина и объявляет на весь зал: «Это сумасшедший человек, цель которого — заразить всех нас своим сумасшествием». Вокруг неё собирается кучка людей, которые начинают кивать головой и поддакивать. Художественная среда! Многие «профессионалы», причем, «профессионалы» либерального направления, разносили эту картину в прах, сейчас же она заменила в десятке лучших кинокартин всех времён и народов Эйзенштейна.

 

В произведении Гроссмана «Жизнь и судьба» есть такая сцена, где профессору Штруму нужно подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства. Он идёт в туалет подумать, возвращается и подписывает. Не спрашиваю, как бы Вы поступили на его месте, но, может быть, Вы попадали в подобную ситуацию?

У меня было несколько похожих эпизодов, и я спокойно из них выходил без туалета. Пока... Я считаю, что человек обязан справляться без туалета с этим, и неважно, профессор ты или доцент. Но, если к тебе приставлено дуло пистолета, ты можешь поступать как угодно, потому что ты тогда находишься в области, где многое будет оправдано. Я не сужу людей, которые под пистолетом, под пытками возводили на себя и на других напраслину. Это печально, трагично, но героем нужно родиться, это удел немногих. Про себя могу сказать, что, покуда я не в такой ситуации, для меня тут выбора нет, в том смысле, что я никогда не буду подписывать всякую хрень против своей совести. Это вполне легко. Но, если будет пистолет у виска, ничего не обещаю. Во времена Гросмана писатель еще был Писатель, человек, управляющий мирами, кинематографист — это Кинематографист, элита высшей пробы. Тогда было время, когда от одного почёсывания Солженицына все дрожали.

 

Похоже на фильм Вуди Аллена «Полночь в Париже», где одна из главных мыслей заключается в том, что каждое поколение считает предыдущее «золотым веком», а своих — ругает. Может быть, и Вы сейчас так же?

Нет, я не совсем об этом говорю. Очень легко всё свести к тому, что я хвалю прошлое время и ругаю нынешнее. Сейчас мы с товарищами, например, можем сделать такую картину как «Орлеан». (реж. Андрей Прошкин — Прим. Ред.) Это абсолютно радикальная картина про нашу современную жизнь, и мы бы, конечно, не сделали её при советской власти. Но произведения искусства — это не вся культура. Культура, на самом деле, это артикуляция глубинных связей между людьми, государством, природой и Богом. И эта артикуляция постепенно исчезает. Так же как исчезают связи в самом социуме, каждый «по отдельности» и «каждый лишь за себя».

 

 
А можно изменить эту ситуацию каким-то образом?

Нет, невозможно. В наше время вы напишите «Саньку», снимите «Орлеан», и заметят это десять или двадцать человек — ваших товарищей. Скажут: «Молодец! Пойдём, выпьем». И через месяц или два забудут. Так что ничего не ждите и успокойтесь — «всё идёт по плану», как пел Егор Летов.

 

Зрители не хотят воспринимать что-то глубокое?

Большинство «активных» зрителей вообще отвыкает от мыслительной работы. Произведения искусства — вещь серьёзная, связанная с мышлением. Людей целенаправленно отучили от этого.
 
 
Когда Вы работали над сценарием фильма «Полторы комнаты» (реж. Хржановский — Прим. Ред.), что определяло главную линию? О чём для Вас этот фильм?
 
Я не мог проникнуться ипохондрией Бродского, который жил в полутора комнатах, поскольку сам жил в одной четырёхметровой в фанерном бараке. Бродский по сравнению со мной жил в царских условиях. Поэтому я делал сценарий о времени, которое, как пыль сквозь пальцы, просачивается в пустоту, в Лету. Бродский слишком благополучен, при том, что он тоже горя хлебнул. Кстати, это его удивительное решение — не делать операцию на сердце, которая бы на 10 — 20 лет продлила его жизнь. Он по-прежнему курил и пил, зная о своем диагнозе. Это, конечно же, выбор достойного человека. Но я повторяю: эта картина для меня, как сценариста, лишена лиризма, который крутится вокруг Бродского. Она для меня лирична из-за времени, которому она посвящена, и которое я застал.

 

 

Своеобразная ностальгия?

На самом деле это не ностальгия, а условие нашего существования. Катастрофа сегодняшнего человека — то, что он живёт один. Каждый сам себе великий поэт или политолог, как будто до него ничего не было и после него ничего не будет. Этот фильм для меня и для Андрея Хржановского — связь времён. Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что связь необходима. Если звенья вырваны, если каждый существует по отдельности, то вообще всё возможно! В принципе, наш президент в любой момент может развязать террор против людей, которые ему не нравятся, и убедить значительное число других, что это — плохие люди.

 

А какая составляющая позволяет просто историю сделать интересным сценарием?

В любой истории требуется относительная оригинальность, чтобы через неё говорило время, и чтобы через неё сама ваша душа говорила. Кино — это всегда фотография души. По фильму можно сказать, что происходит с человеком, и чаще всего это неутешительные вещи.

 

Когда Вы смотрите фильм по своему сценарию, даже если работа шла хорошо, наверняка есть какие-то моменты, которые Вас не устраивают?

Когда я смотрю свои фильмы, меня всё не устраивает. Вследствие этого, я последние лет 20 исключительно хвалю режиссёров.

 

 
А что конкретно Вас раздражает?
 
Всё. Прежде всего, меня раздражаю я сам, раздражает текст, то, что я чего-то «не докрутил», в сюжете недопонял, а режиссер «все исказил». Но я заранее знаю свою реакцию и как бы уже притерпелся, привык к ней. Главное, что меня примиряет с фильмом — это то, что любой режиссер — самоубийца, он платит жизнью за каждый кадр. И поэтому я очень уважаю эту профессию и люблю людей, с которыми работаю. Это, в некотором смысле, судьба, — то, что я так долго работал с Сокуровым. А судьбу не выбирают, она даётся.
 
 
Вы в своё время рассказывали о том, как сценарист тяжело переживает, когда сценарий просто лежит на полке. Это, наверное, есть в любой профессии... Наверняка Вы оказывались в похожей ситуации, как Вы с этим справлялись?
 
У меня сейчас десяток сценариев, написанных за последние годы, лежит без дела. Но я не собираюсь рвать из-за этого последние волосы на своей голове и кричать по русской традиции: «Меня душат! Вы звери, господа, звери!» Я просто люблю эту профессию и вообще литературу. Это мой образ жизни. Не вижу причин бороться с собственной жизнью. Кто может, пусть сделает лучше. И напишет, и поборется.

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова