Роман Должанский
Некоторое время назад было довольно легко себя успокаивать тем, что нельзя вредить делу, на которое ты потратил годы
Театральный критик, арт-директор фестивалей NET и Территория, заместитель худ. руководителя Театра Наций
фотограф Олимпия Орлова

«Сказки Пушкина» Боба Уилсона — одно из самых главных и ожидаемых событий этого сезона. Театральный критик, заместитель художественного руководителя Театра Наций, Роман Должанский — один из организаторов приезда американского режиссёра на постановку в Россию. А осенью в Москве пройдут фестивали «Территория» и «NET», арт-директором которых он является. Мы поговорили с Романом о современных актёрах, о том, как создавались фестивали, что сейчас происходит в театре и обществе и многом другом.

 

Что самое сложное в ведении таких фестивалей, как «Территория» и «NET»?

Наверное, поддержание репутации. Вообще, создание устойчивой репутации — самое важное. И как следствие — появление собственной публики. Так, собственно говоря, и у театра. Конечно, если нет бюджета, нет денег, то ничего не сделаешь вообще. И все равно, самая большая радость — когда режиссёр, один из тех, кто определяет сегодня лицо современного российского театра, вдруг подходит и говорит: «Спасибо, на меня такое влияние оказал спектакль „Поезд-призрак“ Херманиса, который показывали в 1999 году, на первом фестивале. Я под влиянием спектакля то-то и то-то сделал». И театр, и фестиваль — хрупкое дело. Когда «NET» начинался, это была какая-то безумная инициатива группы энтузиастов. В общем-то, чистая самодеятельность. Я сам тогда таскал какие-то декорации... Не было денег на банкеты для иностранных трупп, и мы сами ездили на рынок, чтобы купить колбасу подешевле, во время спектакля резали бутерброды, а потом произносили приветственные речи, вроде как арт-директора... Да, собственно, я абсолютно готов и сейчас это делать, если не будет хватать денег опять. Все это не так уж важно. Важно, что фестиваль помогает организовать встречи людей, повлиять на их вкусы, на представление о театре, на представление о границах возможного в театре. Вот самое главное.

 

 

Это идеализм — рассчитывать, что спектакль как-то «попадёт» в зрителя, и зритель станет немного лучше и в чём-то осознаннее после просмотра?

Возьмем недавнюю историю с «Тангейзером». Вся эта кампания имела огромное просветительское значение. Я лично рассказал заместителю прокурора города Новосибирска и мировому судье, что такое «гезамткунстверк» («совокупное художественное произведение» — термин, введённый Рихардом Вагнером для описания «искусства будущего», которое он видел как синтез разных видов искусств — Прим. Ред.) То есть как минимум два человека в стране, которые, возможно, до этого не знали, кто такой Вагнер, теперь знают. Это горькая шутка, конечно, и лучше бы они и дальше не знали этого. Целее был бы прекрасный спектакль. Но вот случай, когда, можно сказать, спектакль повлиял, на ситуацию в обществе не художественным содержанием, а своей судьбой. Его поддержали люди, которые десятилетиями друг с другом не разговаривают. А тут они вдруг заняли одну позиция. Я думаю, мастера старшего поколения просто вспомнили, сколько у них плодотворного времени жизни отняли всяческие советские запреты и борьба с какими-то глупостями, которые не давали им работать. Вообще, я уверен, что театр действует весьма опосредованно. Сколько человек смотрит фестивальный спектакль? Даже на Чеховском фестивале, где некоторые спектакли играют шесть-семь раз и залы полны — это пять — десять тысяч человек, не больше. Всё равно общее количество стремится к какой-то статистической погрешности. Но цифры в искусстве не решают. Это похоже на ядерную реакцию. Если те люди, которые посмотрели спектакль, были «правильными» людьми, то от них потом должна пойти реакция, своего рода полезное облучение других людей, а значит — и всей театральной ситуации.

 

 

Значит, вы верите, что влияние одного человека может быть сильнее, чем многих?

Да. Влияние одного человека может быть более существенным, чем влияние тысяч. Тому много примеров — когда какие-то театральные инициативы, менявшие судьбы целых городов, рождались в сознании конкретного человека и реализовывались благодаря его энергии. А когда человек уходил, все исчезало. Вообще, сегодня самое важное в театре и вокруг него — это коммуникация. Если кто-то находит новый и действенный способ коммуникации — это победа!

 

Недавно прозвучало такое высказывание от министра культуры, что пора «поставить точку на самокопаниях».

Искусство — это и есть самокопание. А что же ещё? Какой может быть ещё побудительный мотив? Люди, которых в жизни всё устраивает и которые не хотят заглядывать в себя вновь и вновь, что-то в себе тревожить, — искусством не занимаются. Так что «хватит самокопаний» означает «хватит искусства». У нас в последние месяцы чиновники иной раз говорят такое, что лучше их не слушать вовсе, потому что хочется куда-то укрыться, заткнув уши. К тому же в последнее время так называемые «официальные точки зрения» свидетельствуют о вопиющем невежестве тех, кто их, как принято теперь говорить, озвучивает. Всерьёз обсуждают какие-то «границы интерпретации», рассуждают, возможна ли вообще интерпретация или надо ставить «как написано у автора»? Когда читаешь такие бредни — остатки волос встают дыбом, потому что это означает, что люди вообще не понимают предмет, которым они уполномочены руководить. Если я пойду работать, скажем, первым заместителем министра сельского хозяйства, надо мной тоже, наверное, будут смеяться. И если меня наделить реальной властью в этой сфере, то и фонарные столбы начнут шарахаться в сторону. Хотя я бы все-таки почитал что-то о сельском хозяйстве, прежде чем высказываться.

 

 

Над обществом нависла угроза одичания. К сожалению, не получится послезавтра выйти на трибуну и сказать: «Oй, мы ошиблись, наши предшественники ошиблись, с завтрашнего утра возвращаемся к цивилизации». Слишком много дичи всякой взболтали за последний год. И потребуется время, чтобы этот осадок осел — приказать ему осесть невозможно. Поэтому я думаю, что общество будет находиться в ужасном состоянии еще долго. Средневековое сознание вдруг проявилось во многих людях, некоторые из них считают, что и женщина в брюках — это грех. А ведь на сцене иногда, о ужас, люди появляются и вовсе без брюк. И вот когда подобные люди оказываются у власти, да еще в культуре, наступает катастрофа.

 

Но это касается не только театра.

Разумеется. Но театр уязвимее других искусств. Современное искусство, например, в принципе интернационально. Художники могут плюнуть на местных мракобесов и реализоваться где угодно. Писатель может писать в стол, композитор может вообще сидеть в Антарктиде и там сочинять музыку. Кино тоже можно снимать везде. А театр может существовать только здесь, и только сейчас, и только в своей языковой среде. Поэтому он — самый уязвимый. Театр чутко фиксирует реальность, он стал фиксировать и нынешний распад. Поэтому атака на культуру началась него.

 

А он может только фиксировать? А консолидировать как-то общество он может?

Не испытываю лишних иллюзий.

 

 

Что такое сегодня, по вашему мнению, «современное актёрское существование»? Слово «современное» в данном контексте опасное. Сейчас часто приходится слышать от зрителей вопрос «а у Вас спектакль современный или классический?»

Это глупый вопрос, потому что театр в любом случае — современное искусство. Просто есть разные способы его создания. Что касается актерской игры, то тут, в конечном счете, самое важное — есть ли у тебя, что сказать зрителю. Часто бывает, что смотрю на очень хороших, иногда даже великих актеров и понимаю, что им нечего сказать. Мастерство — отточенное, а предмета высказывания нет. В этот момент мне уже совсем всё равно, какой у них способ существования.

 

Помните, у Гроссмана в «Жизни и судьбе» профессору Штруму предложили подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства?

Конечно, да.

 

Это вдруг стало резко актуально. Я не спрашиваю Вас напрямую, как бы Вы поступили, потому что, наверное, человек не может знать, как поступит. Но, возможно, Вы оказывались в ситуации, когда Вам приходилось либо переступить через свои принципы и чего-то не лишиться, либо остаться верным себе, но из-за этого пострадать?

Ох, ну и вопрос. Ну, к счастью, вот прямо такого, чтобы подписать и от этого что-то бы зависело — хочется верить, что нет, не было. Надеюсь, и у моих близких не было. В последнее время, кстати, круг общения сужается. Не хочется нарваться на очередное разочарование. У каждого из нас есть друзья, и у них есть определённые недостатки. Но мы с ними миримся. Но есть люди, с которыми мы не будем общаться, хотя они могут прекрасно рассказывать анекдоты и с ними приятно выпивать. Но мы знаем, что этот человек что-то подлое совершил или может совершить. Ужас такого времени — надеюсь, до совсем уж «такого» мы все-таки не дойдем — в том, что оно заставляет очень многих людей переходить те границы, которые ты для себя проводишь в другом месте, чем они.

 

 

У Вас есть какая-нибудь такая граница, через которую не нужно переступать?

Да, есть. Ещё некоторое время назад было довольно легко себя успокаивать тем, что нельзя вредить делу или делам, на которые ты потратил многие годы. Но может создаться ситуация, в которой чувство собственного достоинства не позволит идти на компромиссы. Ведь главная задача человека — сохранить себя всё-таки.

 

Это важнее, чем дело? Конечно.

И ужасно, что бывают ситуации, когда надо делать выбор между делом и собой. Но в этом случае надо выбирать себя. Какая-то совсем драматическая тема у нас началась... Не хочется верить, что может возникнуть ситуация, в которой придется всё бросать и куда-то двигать. Это — моя страна. Хочу жить здесь. Но если мерзавцы не дадут...

 

 

Критик — это тот, кто «объясняет зрителю, что он видит»?

Знаете, вот театр — это и способ провести весело вечерок, и способ, так сказать, общения с Богом. Многозначное слово. Словом «критика» тоже обозначается очень много абсолютно разных вещей. Знаете, бывают актеры, которые работают исключительно своей индивидуальностью. Они не умеют смастерить роль. Они выходят к зрителю вот такими, какие они есть. Иногда они попадают в материал и жанр, и тогда это бывает фантастически интересно. Иногда — нет. А есть актеры, которые, наоборот, всё сделают, любого сыграют. Но где их человеческая индивидуальность, не понятно. Её иногда нет вовсе. Вот и критики тоже разные. Одни «анализируют» все, что попало, даже если нет предмета для размышлений. Другие, так сказать, все пропускают через себя, а читатель так и не понимает — идти на спектакль или нет.

 

Чего никогда не должен делать театральный критик?

Ну, не знаю, брать взяток не должен, конечно. Как и любой человек. Еще нельзя не любить театр. Уставать от театра — можно, но не любить — нельзя.

 

 

Театр обычному человеку кажется каким-то развлекательным и почти бессмысленным занятием. Тогда зачем же сейчас, когда так много реальных проблем и задач, обществу нужен театр, и, тем более, профессия критика?

Я был в прошлом году в Сараево, в Боснии. В 90-е, ещё совсем недавно, город несколько лет был в блокаде. Там, когда идешь по улице, тебе говорят: «Эта улица всегда простреливалась, вот тут была баррикада, и чтобы не убили, мы перебегали за ней». То есть люди выходили из дома в булочную и не знали, вернутся ли. А всего за несколько лет до этого Сараево принимал Олимпийские игры и был процветающим городом, этакой витриной Югославии. Но война оказалась абсолютно рядом, за углом истории. Так вот, во время этой осады работники нескольких театров — артисты и режиссёры — собрались вместе и создали «WarTheatre» (военный театр). Они таким образом пережили блокаду. У них были полные залы. Этот театр и сейчас работает. Так вот, если даже в такой ситуации люди объединяются для того, чтобы создать театр, то, я думаю, это и есть ответ на ваш вопрос — нужен ли он. Значит, это и вправду какая-то базовая потребность людей. Наверное, не всех людей. Может быть, даже какого-то очень ограниченного их числа. Но для них — это важнейшая форма самоорганизации, иногда противостояния действительности, или её осознания, анализа, это способ понимания самих себя и своего места в мире. А критики — ну что же, пусть считаются «необходимым злом», если так кому-то легче думать.

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова