Кирилл Разлогов
Можно либо обманывать всех короткое время, либо длительное время обманывать одного.
Кинокритик, киновед
фотограф Олимпия Орлова

В начале этого лета прошел 37 Московский кинофестиваль. Накануне мы встретились с кинокритиком и киноведом Кириллом Разлоговым. Поговорили о том, как проходит отбор фильмов на фестивали по всему миру, как возрождался кинопрокат и киносообщество в России, в каком виде существует цензура в кино сегодня и какие ещё опасности появились в обществе.

 

Вы работаете на ММКФ с 1999 года. Каждый раз фестиваль проходит в особенной атмосфере, которая задается определенными фильмами, которые объединяются или не объединяются в одну тему. Эта атмосфера меняется? Какой лейтмотив на нынешнем фестивале?

Есть во всём этом некий элемент случайности, потому что только после отбора ты видишь, что вдруг возникает какая-то тема. Если брать этот фестиваль, то в конкурсе как бы сама собой возникла тема детей и подростков, в том числе и трудных. Сначала появилась сербская картина «Анклав» про ребёнка, который живёт в сербском анклаве в Косово, про его отношения со сверстниками, потом — испанская картина «Герои зла» и болгарская картина «Лузеры», посвящённые трудным подросткам, следом — иранская картина «Море и летающая рыба», которая рассказывает о колонии малолетних преступников в Иране. Они составили такую сквозную тему. Это получилось случайно, просто отбирались самые интересные картины. А вообще, я давно планировал повернуть внимание зрителей в сторону Ближнего Востока, где сейчас происходит очень много разных событий, а кино, которое там снимают, у нас почти неизвестно.

 

Почему эта тема вдруг стала так волновать режиссёров?

Молодые режиссёры, когда делают свои первые фильмы, как правило, интересуются именно этим периодом своей жизни. Но это может быть «Американский пирог», а может быть что-то более серьёзное и поисковое. Внутри кинопроцесса есть, конечно, некие силовые поля. Если говорить о голливудском или болливудском мейнстриме, там будут совершенно другие приоритеты. Подростки там не будут играть решающей роли, разве что как зрители. Кстати, распространение фэнтези связано с тем, что зритель кинотеатра значительно помолодел, и ему нужен именно этот симбиоз сказки и мифа. Очевидно, что большая индустрия подстраивается под аудиторию. А в артхаусном кино чередуются разного рода моды, которые создаются фестивалями. Есть, наверное, 300 человек, которые определяют фестивальную конъюнктуру в мире. Главное, чтобы на твоём фестивале появился кто-то из этих трёхсот человек. В нашей стране это Андрей Плахов (кинокритик и киновед — Прим. Ред.), Серёжа Лаврентьев (кинокритик и киновед — Прим. Ред.), который работал много с фестивалем в Пусане в Южной Корее, и, может быть, я.

 

 
Такой человек занимается отбором картин?
 
Он отбирает программы, предлагает картины. Например, Андрей Плахов — председатель отборочной комиссии нашего фестиваля и фестиваля «Зеркало», но, кроме того, он общается с директорами других фестивалей. У него очень хорошие связи с фестивалем в Шанхае, и, если он хочет, чтобы какие-то российские картины были там показаны, они, как правило, попадают в конкурс. Вот. Это такая кухня, в которой строятся моды.
 
 
Существует ли у нас сообщество кинематографистов?
 
Какое оно? Конечно. Но оно, естественно, конфликтное. Оно во всех странах конфликтное, потому что это люди творческие. У них — эго, у них — сильная обидчивость, завышенное представление о собственном значении в мировой истории. Они начинают воевать друг с другом — отсюда всякое раздвоение. У нас вообще творческие люди никаким образом не охвачены даже законодательством. Я участвовал в подготовке нового закона о культуре, проект которого естественно не прошёл, и там у инициаторов этого закона был разговор с юристом президентской администрации. Они ему говорят: — У творческого человека нет гарантий пенсионных, социальных... — Пусть идут работать.
(смеётся)
 

 

Проговорился...

Тем не менее, сообщество существует, оно долго формировалось.

 

Последние, наверное, три-четыре года, у нас в театре грандиозный подъем, расцвет. Можно такое сказать про кино?

Ну, в кинематографе с этой точки зрения происходят разные вещи. Он очень зависит от индустрии, от денег, от текущей ситуации, в том числе и политической. Театр — несмотря на то, что оказывается почти вне закона, и постоянно подвергается критике со стороны консервативной общественности — имеет возможность продолжать... Существует же сейчас Театр.doc, Гоголь-центр, Константин Богомолов ставит спектакли. В кино — сложнее, потому что оно очень зависит от финансирования. Был период, когда в кино было довольно много частного КАПИТАЛА, но он уже прошёл. Кино у нас в стране — вещь, дохода не приносящая. Доход приносит очень небольшое количество фильмов, а для того, чтобы кино развивалось как искусство и как индустрия, нужно чтобы их было много. В начале 90-х резко выросло количество выпускаемых фильмов, потому что кинопроизводство было одним из средств отмывания денег, но этот количественный рост не дал никакого качественного роста, просто потому что тогда любой человек, который мог найти где-то деньги, считал себя режиссёром и снимал чудовищные вещи. А у творцов была такая идея, что коммерческого успеха легко добиться — достаточно показать кровь и голую задницу, и народ побежит. Народ действительно побежал. Где-то в конце 80-х объединение прокатчиков АСКИН закупило чёрт знает сколько барахла из Гонконга и Голливуда и стало это показывать. Такие нормальные третьесортные экшены. Первосортные при этом показывались на пиратских кассетах в чудовищном качестве. И за полтора года люди ушли из кинотеатров. Кинотеатры стали превращаться в мебельные салоны и рынки шуб. Кинопроизводство упало со 150 игровых, полнометражных фильмов в год где-то до 20-ти. Тогда были сняты всего две картины, которые собрали зрителя — это «Сибирский цирюльник» и «Брат». Но только фильм Балабанова, который угадал общественное настроение, действительно принёс прибыль, потому что «Сибирский цирюльник», который обошёлся очень дорого, не окупился и даже, по-моему, разорил своего французского продюсера. Есть конкретная дата возрождения нашего кинопроката — это показ в Калининграде картины Дэвида Кэмерона «Титаник» в привезённом из заграницы кинотеатре (7 февраля 1998 года — Прим. Ред.). Режиссёр, которому наши учёные помогали с подводной съёмкой, решил провести в Калининграде премьеру. Но, поскольку у нас не было ни одного современно оборудованного кинотеатра с системой Dolby, он привёз кинотеатр с собой. И ничего бы не было, если бы это не показал Первый канал. Пошла цепная реакция, начали переоборудоваться кинотеатры. Маленький клуб газеты «Известия» превратился в кинотеатр «Кодак Киномир» с небольшим залом на 600 мест, который был всё время полон. С этого момента началось возрождение проката, постепенное его развитие до нормального сегодняшнего состояния. Какая опасность существует сейчас? В четвёртый раз на моей памяти историка кино происходит возрождение идеи «малокартинья».

 

 
 
Что это такое?
 
Вот, например, у нас делается 100 фильмов. Из них пять пользуются большим коммерческим успехом, десять имеют некую фестивальную судьбу. Периодически чиновники начинают говорить: «Зачем нам делать эти никому не нужные 85 оставшихся? Давайте будем делать 15 фильмов. Но это будут те, которые пользуются коммерческим успехом и те, которые будут двигать искусство вперёд». Эти разговоры у нас велись ещё после войны. До войны делалось 70 фильмов в год, потом стали делать по две-три картины. Только после смерти Сталина стало немножко увеличиваться кинопроизводство. Очевидно, что эти 85 фильмов необходимы, потому что где-то должна вариться профессия. Но идея «оставить два театра» — Мариинку и Большой — всё равно периодически посещает голову начальства.
 
 
Вы ощущаете появление цензуры в кино?
 
Сейчас частное финансирование ушло в связи с кризисом, осталось только государство. Проблема в том, что плодотворность развития искусства определяется множественностью дверей, через которые можно найти финансирование. Если есть эта множественность, то есть множественность вкусов. Я имею в виду не политическое противостояние, а именно множественность вкусов разных людей. Если это будет один человек, который сидит в Минкульте и решает, то сразу сужается диапазон. Что касается цензуры, тут мои коллеги меня не одобряют, но я считаю, что ситуация свободы плоха для искусства. Нажим государства на театр стимулирует театральную деятельность, потому что хочется бороться, добиваться своего, придумывать обходные маневры. Самый тяжелый период для нашего кино был как раз в 92-93 годах, когда уже не было идеологического контроля и ещё не было финансового. Хороший период — это когда над тобой довлеет либо экономика, то есть, требуется, чтобы ты доказал, что ты имеешь право на эти деньги и можешь их вернуть, либо идеологическая цензура. Тем не менее, государство ошибается, когда думает, что однозначная трактовка в одном направлении будет вечно эффективной. На самом деле, как гласит народная, точнее, культурологическая мудрость: «Можно либо обманывать всех короткое время, либо длительное время...
 
 
Обманывать одного.
 
...одного».
(смеётся)
 

 
История — очень интересная штука. Нам вообще очень не повезло в человеческом плане, но повезло в исследовательском. Нашему поколению выпало прожить несколько исторических эпох. Такой вот целый классический для России замкнутый круг, от радикальной перестройки к...
 
 
А мы откатываемся к 70-м, 37-му или к 17-му, куда?
 
Я думаю, что мы откатываемся к концу XVI — началу XVIIвека.
(смеётся)
Вот. Малый круг — он очевиден. Мы откатываемся в 70-е годы. Но большой круг при этом — это большой откат в рубеж XVI—XVIIвеков, с попыткой вернуть церкви её позиции.
 
 
Насколько я понимаю, сейчас круг финансируемых тем в очередной раз сузился — кино про «подвиг», «прославление отечества», ремейк советского хита...
 
Вот поэтому надо искать альтернативные источники финансирования. Сейчас начинается движение в сторону совместного производства. В Европе 90% картин делается на такой основе. Есть страны, которые не могут позволить себе сделать фильм на собственные деньги, у них слишком маленькая аудитория. А у нас просто очень сильная бюрократизация. Такой чрезмерный бюрократический зуд или чрезмерный страх, что что-то такое скажут, что-то такое произойдёт. Идёт подготовка к войне, много чего идёт. И такие периоды уже были, в принципе. Обстановка действительно очень похожа на 70-е годы. Холодная война. Всё это мы проходили. Тем не менее, в этот период рождалось великое советское кино, были шедевры, которые не выпускались за границу, не выпускались на экраны. Но потом же они вышли и на экраны и в мире. Поэтому я к происходящему отношусь относительно спокойно, до того момента, пока это не приобретает характер личного преследования, лагерей и т.д. Я думаю, в обозримом будущем до такого не дойдёт, потому что ситуация и в мире, и у нас в стране другая. А давление существует и на любого западного художника. Он должен найти деньги на свой фильм и поэтому должен понравиться разным людям. А чтобы понравиться всем 20-ти фондам, ты должен убрать всё спорное, интересное, оригинальное, и оставить гладкую поверхность.
 

В «Жизни и судьбе» у Гроссмана есть сцена, когда профессор Штрум должен был подписать письмо в поддержку репрессивных действий государства. Он ушёл в туалет подумать, потом вернулся и подписал. Я не спрашиваю Вас напрямую, как бы Вы поступили на месте профессора Штрума...
 
Это другое время, другая эпоха.
 
 
Сейчас это стало резко актуально. Возможно, Вы оказывались в подобной ситуации, когда приходится переступать через собственные принципы во имя собственного же благополучия, либо остаться верным этим принципам и лишиться каких-то благ?
 
Орсон Уэллс говорил про людей, которые сотрудничали с послевоенной комиссией по расследованию антиамериканской деятельности: «Они писали все эти доносы, сохраняя собственные бассейны». На уровне сохранения собственного бассейна я бы такого делать не стал. На уровне сохранения жизни и благополучия своих детей, может быть, сделал бы, хотя, к счастью, у меня такой дилеммы никогда не было. Самое страшное в том времени — психологическая ориентация общества на доносы. Пугают не столько запреты со стороны бюрократии, они всегда были и всегда будут существовать в разных формах, сколько стимуляция общества к «я не видел, но я против». Вот это — возрождается. Как историк я могу сказать, что многие очень кровавые режимы в своё время рассматривались, как большой рывок человечества вперёд. Например, Великая французская революция. Более кровавой и бессмысленной резни трёх поколений людей найти трудно. Но сейчас все понимают, что французская революция сломала сложившийся тип мышления, повернула ход истории. Сергей Петрович Капица (учёный-физик, был вице-президентом Российской Академии Естественных Наук — Прим. Ред.) в своё время очень любил рассуждать о перенаселении земного шара. Ясно, что увеличение населения Земли ведёт к кризису, а то и к гибели планеты. С этих позиций — чем меньше людей рождается, тем лучше. Если смотреть с позиции человека — войны, революции, болезни и т.д. — это всё чудовищно, но с точки зрения такого абстрактного наблюдателя с научной головой, как у Капицы — это то, что требуется для выживания планеты. Со своей человеческой позиции я этого понять не могу. Мне очень обидно, что у меня нет внуков. У меня три дочки, а внуков нету, и, видимо, уже не будет. Вот. Но, с точки зрения вечности, я понимаю: слишком много людей на планете. Кто-то должен остановиться. С другой стороны, у нас всё время пытаются рождаемость повысить. Население уменьшается, и у нас возникает ощущение, что придут толпы китайцев, которые заселят Сибирь. Это часть такого привычного мышления военного типа: «Нас должно быть много, чтобы победить врага». А если себе представить, что врага нету и что побеждать некого?

 
В театре сейчас много молодых режиссёров, которые ищут совсем другой способ взаимодействия со зрителем, исследуют новые возможности восприятия театра. А что является авангардом для кино?
 
В кино по-своему отражаются те три потока, которые есть в культуре в целом. Массовая культура, основанная на том, что большое количество людей получают удовольствие от, например, голливудского мейнстрима, хотят его смотреть и платить за это деньги. Есть то, что я называю «традиционное искусство» — искусство в понимании канала «Культура», которое никого особо уже не трогает, но которое пользуется уважением, как «некое такое вот что-то стабильное»: Большой театр, Мариинка, классическая музыка и т.д. А есть так называемое «актуальное искусство» — та часть искусства, которая следует традиции нового времени, обнаруживает новое, ведёт вперёд и т.д. Оно уступает по количеству последователей и массовой культуре и «традиционной». Чаще всего это вещи, которые вызывают всеобщее негодование, за которые люди садятся в тюрьмы и т.д. Как правило, они совсем не принимаются зрителем, кроме киноманов. Например, Жан-Мари Штрауб: в течение полутора часов два человека едут в машине и обсуждают историю Германии. Камера сзади. Они беседуют, лиц их не видно. Кстати, парадокс, но сейчас авангардом становится голливудский мейнстрим. Потому что всё, что связано с творческим использованием 3D— это тоже авангард. Кино превратилось в аттракцион, а крайний аттракцион — он тоже авангард
 
 
А есть, по Вашему мнению, какие-то великие, но малоизвестные режиссёры из ныне живущих?
 
Наверняка есть, но их узнают через 50 лет.
(Смеётся)

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова