Вячеслав Дурненков
«Три года вообще не мог писать. Занимался этими социальными проектами очень плотно. Специально, чтобы эту пустоту как-то забить. Не будешь же ты выдавливать из себя, если там ничего нет».
Драматург
фотограф Олимпия Орлова

Братья Михаил и Вячеслав Дурненковы — драматурги, изначально писавшие вместе, в какой-то момент выбрали каждый свою дорогу. Около года назад мы поговорили с Михаилом, который перебрался из Тольятти в Москву, пишет для режиссёров основных московских театров, работает на киностудии «Амедиа» и является одним из организаторов фестиваля драматургии «Любимовка». Вячеслав же наоборот — живёт и работает за пределами двух столиц. Его пьесы идут по всей стране, а сам он занимается социальной работой в колониях, детских домах и домах престарелых. Недавно вместе с режиссёром Семёном Александровским Вячеслав работал над спектаклем о жителях Академгородка («Элементарные частицы»), а на последней «Любимовке» представил свою новую пьесу «Антикафе». В одном из помещений нового Театра.doc, где проходил фестиваль, мы и смогли поговорить.

 

Может сегодня драматург заработать себе на жизнь или это всё равно своего рода «вторая профессия», почти хобби?

Для меня она — первая. В качестве заработка работаю в кино, на телевидении. Опять же, преподаю, лекции, консультации...

 

А чем занимаетесь в кино?

Да что-то улучшаю, придумываю, переделываю. Мне говорят: «Вот, написали сценарий, что-то здесь не то, посмотри, может надо что-то исправить, усилить». Теория драмы — она ведь распространяется на всё. И в театре, и в кино в целом работают общие законы.

 

Некоторые ваши пьесы — например, «Север» — очень похожи на киносценарий..

Ну... да. Это и была такая попытка скрестить все эти вещи. Есть у меня такая навязчивая идея. Желание привнести какие-то элементы кино в театр. Все вокруг монтажа крутится, там масса новых возможностей. Потому что именно в кино, мне кажется, сейчас очень интересные вещи происходят.

 

 
Например?
 
Допустим, работы Дюмона, Каракса, последние фильма Пола Томаса Андерсона. Там как бы есть сюжет, есть герои, они движутся по этому сюжету, сталкиваются, попадают в различные ситуации, и вдруг незаметно-незаметно ты к концу понимаешь, что увидел что-то вроде фотографии эпохи. Вот меня это поражает всегда, когда такой срез получается.

 

А в современном театре меня радует, когда работают с реальностью. Вот, например, художники Лёша Лобанов, Ксения Перетрухина. Мне очень нравится их отношение к своей работе, они могут взять что-то из уже существующего, но так это преподнести, чтобы мы могли как бы ахнуть. Мы делали спектакль, и на сцене стояла какая-то старая плитка, батарея центрального отопления. Ты понимаешь, что видел это тысячу раз, но именно здесь это наполняется особым смыслом и работает на спектакль, на ситуацию. Я в этом плане им завидую, потому что мы — драматурги — боимся каких-то избитых, банальных, фраз. А вот Чехов с этим работал, делал такой монтаж из банальностей, пошлостей своего времени, использовал их.
 
 
Попадалось ли вам среди свежих пьес что-то по-настоящему мощное?
 
На самом деле, совсем обратное ощущение. Мне как-то видится, что наметился некий кризис. В пьесах, мне кажется, пропало какое-то, скажем так, безумие, которое было раньше. Пьесы стали очень рациональные. Пьесы стали «о чём-то». Как сочинение на заданную тему. Обязательно есть какой-то моральный вывод. А русская пьеса, она ведь, на самом деле, такая довольно сильная штука. Она всегда задевала какие-то нервы, и всегда в конце был вопрос. А если пьеса предполагает сразу ответ...
 
 
Но ведь это во многом зависит от работы режиссёра?
 
Просто сейчас сам воздух довольно безумный. Посмотрите новости. Всё дико непросто. Поэтому и пьесы должны быть такими, в смысле, по своему внутреннему характеру. Понимаете, да? То есть я не хочу благополучных текстов. Они меня как бы не цепляют.

 

 
 
А какое у вас ощущение от «сегодняшнего нерва» времени?
 
Мне кажется, переходный период у нас какой-то. Но куда вот мы движемся? Не знаю. Я также иду вместе со всеми. У драматурга ведь только одна тема — современный человек. Современный человек, он сам по себе — если его рассматривать под увеличительным стеклом — интересная, конечно, фигура. Ну, скажем так, двойные стандарты — уже норма. То есть я говорю так, а поступаю вечером иначе. Ну, если грубо, ты, допустим — панк, анархист, но пользуешься банковской картой. Понимаете? Это не хорошо и не плохо, просто сейчас двойные стандарты — норма.
 
Получается, что современный человек «не готов окно разбить»?
 
Нет, не готов. Цельных людей сейчас нет. Верней, они есть, но это гопники. Вот где единство формы и содержания! Цельные люди. Они и живут, и мыслят определенным образом, у них есть свои предводители и какие-то внутренние законы.
 
У современного человека проблема: у него нет сочувствия к другим. Вот сталкиваюсь с двадцатипятилетними. Вот он не чувствует, что кому-то плохо! Он не может сопереживать. У них вообще интересная поляризация: с одной стороны — очень инфантильные, с другой — очень прагматичные. Это уже такое поколение, я, в принципе, последнюю пьесу про это и писал. В театре-то понятно, там случайных людей очень мало, а в жизни, когда с ними общаюсь, меня прям поражает.

 

 
Кроме написания пьес, вы много занимаетесь «социальными проектами» — делаете драматургические лаборатории для детей, ставите спектакли в тюрьмах... Скажите честно, зачем вы этим занимаетесь?
 
На самом деле, если пишешь про этих людей, странно не сделать этот шаг, не пойти к ним работать. Театр ведь работает везде! Просто нужно поставить стол, расставить стулья и сказать: «Вот здесь у нас будет сцена, а здесь будут сидеть зрители». И всё! Также с пьесами — оказалось, что пьесу может написать любой человек. Одну, да может написать. Жизненного опыта у него для этого хватит. Только надо помочь ему её сконструировать.

 

А что это ему может дать?

Ну как, это очень многое даёт. Когда пишешь пьесы, во-первых, изучаешь мотивацию персонажей: почему они так поступают. Часто ли мы можем спросить себя: почему я так поступаю? Это очень полезное упражнение. В пьесе ты обязан контролировать эмоции, стоять над схваткой, рассчитывать. Поневоле начинаешь перекладывать на себя. Можно переписать сценарий собственной жизни, изменить его.

 

Но для этого нужен человек, который бы направлял?

Ну разумеется, разумеется. Когда мы занимаемся с подростками, говорим: пишите о чём угодно, всё, что в голове есть. Тема может быть любой. В игровой форме объясняем, что такое конфликт, как сделать персонажа интересным, как делать неожиданные повороты в сюжете. Получаются абсолютно реальные сценические тексты. Потом ребёнок видит, как эту игру подхватывают взрослые: режиссёры, актёры. Он сидит в зале и видит, что это — продукт коллективного труда.

Это очень мощный инструмент такого социального воспитания. Это на западе вовсю практикуется: театр работает с населением, работает в неблагополучных районах. А у нас театр — это всегда такое место, куда можно убежать от жизни. Надо, чтобы театр не отворачивался, не боялся.

 

 
А какого эффекта вы ждали от работы в колонии?

Там есть момент социальной реабилитации. Когда человек выходит из тюрьмы, он заранее готов к тому, что попадёт во враждебный мир. А в тюрьмах сидят очень по-разному и очень разные люди. Там очень высокий процент просто невинно осужденных, часто люди оказываются там по глупости.

Я просто видел, как люди выходят из тюрьмы — впервые — на волю. Даже как-то украдкой пытался снимать (там это запрещено). Мне было интересно, как человек ощущает себя, как он при этом выглядит. А выглядели они так, как будто на них пространство обрушилось. Шли, оглядывались — то в небо, то на справку (об освобождении — Прим. Ред.), то по сторонам. Разумеется, многие возвращаются. Чуть ли не в тот же вечер что-либо совершают.

Мы там писали пьесы, делали читки. Бывало, люди после этого всего Шекспира перечитывали. Для них какой-то космос открывался. В этом всегда есть надежда, это всегда работает. Просто скажите эту магическую фразу: здесь у нас будет зал, а здесь — сцена. И начинается театр.

 

В романе «Жизнь и судьба» у Василия Гроссмана есть сцена, где профессору Штруму предлагают подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства. Он уходит подумать в туалет и, вернувшись, подписывает. Вы когда-нибудь попадали в ситуацию, когда нужно было выбрать между своими принципами и благополучием?

Ну, слава богу, нет. Слава богу, жизнь таких вот уж прям — не подбрасывала. Я, наверное, нахожусь в той, скажем так, маргинальной части общества, с которой уже и так всё понятно.
Да, я считаю, что у нас всё плохо, что у нас кризис, что надо всё менять, но опять же, на что-то всё равно надеюсь. Мне просто тупо интересно, что будет дальше.
 
 
А театр может что-то изменить?
 
Думаю, что нет. Он может как-то помочь человеку увидеть другого. Это — да.
Когда работаем с подростками, мы собираем такую группу, чтобы были и обычные школьники, и ребята из детдома, и ребята с ограниченными возможностями. Эти дети в обычной жизни могли вообще не встретиться. Разумеется, мы, как педагоги, должны контролировать климат в группе, но они достаточно быстро перемешиваются. Ребенок понимает, что вот есть такие люди на колясках, а ребята из детдома понимают, что может быть иначе. Детдом — это ведь такая замкнутая система. Самые сложные ребята. У них там всегда есть вожак. Когда они приходят на занятия, если ему не понравилось и он говорит: «Всё, пошли отсюда», они все встают и уходят. Мы их, конечно, потом постепенно как-то возвращаем. Нужно, чтобы они увидели: вот есть такой человек, такой и такой, а все вместе — мы уже общество. И это работает, поверьте.

 

 

В некоторых городах за пределами двух столиц сейчас совсем плохо, где-то, наоборот, есть условия и работа, но отовсюду люди стремятся в Москву. Почему вы, в отличие от вашего брата, не переехали в Москву?

Ну, брат — он более мобильный человек, более лёгкий. А я — просто интроверт... Нет, я люблю общаться, но быстро устаю. Сейчас, с возрастом, я научился это контролировать, а раньше было тяжело. Был такой постоянный «овердоз» от общения. Мой идеальный день начинается с того, что я что-то делаю, по хозяйству, в саду, и в тоже время, где-то рядом ноутбук. Мне нужен такой режим чередования, тогда могу полноценно работать.

Три года вообще не мог писать. Занимался этими социальными проектами очень плотно. Специально, чтобы эту пустоту как-то забить. Не будешь же ты выдавливать из себя, если там ничего нет. А потом лёд как-то тронулся, и я опять стал писать. Для меня очень важно максимально продуктивно это время использовать. Потому что неизвестно, что будет дальше, вдруг опять пустота накроет?

 

Вы недавно выпустили вместе с Семёном Александровским спектакль про Академгородок, сделали текст по архивным документам. Какое от этого осталось самое сильное впечатление?

Мы там жили, общались с учёными, с такими просто «динозаврами». В этом городе около 30 институтов, и мы ходили по всем лабораториям, плюс архивы, музеи. Опыт полного погружения. Самое сильное впечатление это, конечно, мышление ученых, способность анализировать, отсекать лишнее, то, как они фразы конструируют. Недосягаемо.

В целом, работают там или очень пожилые люди или какие-то молодые ребята, у которых есть условия. Общались с одним, занимается проблемами искусственного интеллекта, говорит: «Я просто хочу здесь жить». Хороший такой парень. Какие-то планы есть у него..

 

А чем объясняется вот это «я хочу здесь жить»?

Мы так глубоко его не спрашивали, думаю, ему просто комфортно там.

 

 
А вы могли бы уехать?
 
Ехать мне абсолютно некуда. Чем я там буду заниматься, я плохо представляю, честно говоря, уезжать мне ну вот совсем не хочется. Мне даже заграницей хватает, на самом деле, дней десяти, а потом тупо хочется домой.
 

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова