Андрей Монастырский
«Я ни на что не жалуюсь, и мне всё нравится, несмотря на то, что я здесь никогда не был и ничего не знаю об этих местах»
Художник-концептуалист, поэт, лидер художественной группы «Коллективные действия»
фотограф Олимпия Орлова

Андрей Монастырский — основатель и руководитель художественной группы «Коллективные действия», команды художников-концептуалистов, которые начали проводить свои акции — «Поездки за город» — в 76-м году. Они занимались исследованием восприятия, сознания и текста. Эти поездки стали своеобразной территорией фантазии, юмора и свободомыслия, дающей кислород художникам, поэтам, писателям и философам в ситуации тотальной несвободы и застоя. Мы встретились с Андреем у него дома, в старой московской квартире недалеко от «Чистых прудов», среди множества книг, картин и фотографий на стенах, в идеальном, видимо, концептуальном порядке, в компании с прекрасным худым псом, грациозной породы фараонова собака, трусящим по коридорам. Андрей, в неизменной вязаной шапке, занял стул в гостиной и стал объяснять нам, что такое концептуализм, как приходилось расплачиваться за своё свободомыслие и что происходит с обществом сегодня, а пёс периодически пробегал мимо и клал голову хозяину на колени.

 

Часто ли в вашей жизни происходили такие переходные моменты, которые глобально вас меняли? Когда вы вдруг что-то важное про себя понимали?

Первое такое серьёзное переживание я испытал в 73-м году. У меня случилась перестройка поэтического языка: если до этого я писал стихи символического плана, неформального, то с 73-го года начал конструировать тексты. Стал непосредственно заниматься формотворчеством.

 

Вы оказались в такой среде, которая была этим увлечена или сначала что-то изменилось в вас и вокруг стали собираться подходящие люди?

Я в то время был женат на художнице Ирине Наховой, ученице Вити Пивоварова (художник). Она тогда рисовала такой сюрреализм, очень похожий на то, что делал сам Витя. Плотно общался со Львом Рубинштейном, он бывал у нас практически ежедневно. Надо сказать, что и Рубинштейн тогда был такой «возвышенный» поэт.

(Смеётся)

 

 

Но всё это был совсем не концептуализм, а в 73-м году я в первый раз попал в мастерскую к Кабакову (Илья Кабаков — художник-концептуалист, пожалуй, самый известный и признанный из современных русских художников, ныне гражданин США. — Прим. Ред.). Меня удивили его работы. Сначала я их не понял и ничего не мог о них сказать. Помню, перерисовал в дневник его картинку («Ответы экспериментальной группы») и наставил знаков вопросов. Кабаков уже тогда был такой настоящий текстовой концептуалист.

И на этой волне формотворчества, чистого формализма, начались мои акционные объекты, типа «Палец — Пушка». Абстрактные, связанные только с теорией восприятия, а потом уже и акции «КД».

 

У вас уже взрослая дочь, а когда она была маленькой, как вы ей объясняли, чем занимаетесь?
 
Так она мне помогала. Ей было лет восемь, и она уже чего-то мазала, рисовала...
 
 
Если объяснять так, чтобы понял и ребёнок — что такое концептуализм?
 
Ну, это — искусство идеи. В каком-то искусстве акцент на чувстве, а в концептуализме главное — мысль, идея.
Для обычного художника, погруженного в традицию, природа искусства не важна. Ему важен результат его труда, важен он сам в этом искусстве. Обычный художник, он залезает в искусство как в готовую горячую ванну, понимаете? А для концептуализма ванны еще нет, её нужно построить. Для концептуализма важно то, из чего появляется искусство, как оно отличается от жизни.
Как это выглядело? Я буквально писал какую-то фразу, а потом линейкой измерял её длину и писал над ней, сколько она сантиметров занимает, написанная таким-то машинописным кеглем. И на этих формальных элементах — длина, размер, угол — строил своё произведение.
 
 

 
В чём задача такого «объекта»? Смена угла зрения? Когда зритель его видит — что должно случиться?
 
Ну, например, у меня есть такой объект...
Он там стоит, в другой комнате. Если расскажу, потом не будет смысла его показывать.
 
 
Давайте посмотрим.
(Переходим в соседнюю комнату, где на стене, чуть выше человеческого роста, висит огромный черный ящик, из которого, как из скворечника, торчит чёрная трубка. Сбоку свисает провод с кнопкой.)
 
Вот это — 75-й год... Вставайте на табуретку...
(Встаю)
 
Достанете до этого выключателя?
 
 
Думаю, достану.
 
Тогда смотрите одним глазом в трубку и включайте.
 
(Прикладываюсь к трубке. Там темно и ничего не видно. С легкой опаской нажимаю на кнопку, и раздается громкий звонок, как в школе.)
 
Понимаете, да? Вы ожидаете, что что-то увидите, а на самом деле начинаете слышать. Смена парадигмы восприятия — вместо визуального ожидаемого вы получаете аудиальный результат. Это типичное концептуальное произведение.
(Возвращаемся в первую комнату)
 
Через этот объект исследуются и созерцаются способы и планы восприятия.
 
 
И в нём есть огромная доля иронии, шутки...
 
Конечно, конечно..
 
 
John Cage говорил, что музыка — это отрезок времени, имеющий начало и конец. А если попытаться сформулировать — что такое акция?
 
Первым делом — это приглашение на событие. Мы начинали обзванивать людей ещё за неделю до акции, потом происходила встреча на Савеловском вокзале, дорога до места — это всё входило в состав акции. Должно быть «пред ожидание», ожидание начала, некое действие и неопределенный конец.
 

 
Знаете, в наших акциях было понятие «пустое действие». Например, вторая акция «Коллективных действий» была совсем простая. Апрельское снежное поле, до прихода зрителей мы положили под снег электрический звонок на батарейке. Купили в «Детском мире» такой очень слабенький, но слышный. Мы стоим с Никитой Алексеевым в сторонке, пришли зрители. Их было человек тридцать. Походили, походили, потом услышали звонок. Потоптались на снегу — никаких объяснений. Наконец, мы говорим: «Ну всё, пойдёмте». Все ушли, а звонок остался и, видимо, работал столько, сколько было тока в батарейках. Это мы и называли «пустым действием»: когда действие продолжается, хотя зрителей уже нет.
 
Или когда мы повесили лозунг — обычных зрителей не было. Мы его повесили и ушли. Сделано это было для «анонимного зрителя» — случайного лыжника, например, который пройдет мимо и увидит. В советском союзе был миллион лозунгов: «Слава труду», «За работу, товарищи!». А тут вдруг он видит лозунг, такой же по форме, но с совершенно непонятным, «дневниковым» текстом: «Я ни на что не жалуюсь, и мне всё нравится, несмотря на то, что я здесь никогда не был и ничего не знаю об этих местах». Это производит довольно сильное впечатление, понимаете? Диссонанс.
 
Наши перформансы — это своего рода исследовательская работа с сознанием, направленная на то, чтобы сделать его пустым. Каждая акция должна очищать сознание от символизма.
 
 
Обнулять?
 
Да, обнулять от застывших символических знаков. Приводить человека к прямому, детскому восприятию.
 
 
На акции обычно присутствует от 15 до 30 человек...
 
Ну, по-разному, в Берлине человек 300 в зале было, во Франкфурте — человек 150...
 
 
А как люди реагируют на происходящее во время акции?
 
Вот во время нашей первой акции — «Появление», когда Лев Рубинштейн и Никита Алексеев вышли из леса и подошли к зрителям, Недбайло, был такой художник, он был старше меня на десять лет и вообще я, как бы, был его ученик в конце 60-х годов, сказал: «Да они издеваются над нами. Пошли!» Развернулся и ушёл, оскорблённый. Бывали и такие реакции, но это в начале, а потом на акции стали ходить свои: Кабаков, Бакштейн (Иосиф Бакштейн, искусствовед, художественный критик, куратор), Владимир Сорокин (писатель), Ирина Нахова, Эрик Булатов (художник), Олег Васильев (художник), Иван Чуйков (художник, скульптор), Юрий Альберт (художник) — свой круг.
 

 
У Гроссмана в романе «Жизнь и судьба» есть такая сцена, где профессору Штруму предложили подписать бумагу в поддержку репрессивных действий власти. Если он её не подпишет, он может всё потерять, но от его подписи зависит жизнь других людей. Он уходит в туалет подумать, возвращается и подписывает. Я не спрашиваю вас, как бы вы поступили на месте Штрума...
 
Дело в том, что я в 67-м году принимал участие во второй демонстрации на Пушкинской площади по поводу «Процесса Четырёх». (В январе 1968-го в Москве по обвинению в «антисоветской пропаганде и агитации» судили Юрия Галанскова, Александра Гинзбурга, Алексея Добровольского и Веру Лашкову. Им инкриминировалось занятие самиздатом — Прим. Ред.).
В общем, с Буковским я держал плакат. (Владимир Буковский — писатель, один из основателей диссидентского движения в СССР. В общей сложности в тюрьмах и на принудительном лечении провёл 12 лет. В 1976 году советские власти обменяли его на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Живёт в Великобритании. Интересный факт — в 2014 году МИД России отказал Буковскому в российском гражданстве. — Прим. Ред.). Нас там было человек пятнадцать, и мы простояли минуты две.
 
Мне тогда ещё не было восемнадцати лет. И пятого апреля ко мне с обыском приехала команда: четыре ГБ-шника, прокурор в синем мундире и т.д. До сих пор сохранился протокол обыска.
(Смеётся)
 
Мы жили вшестером в двухкомнатной хрущовке. Поскольку не было кровати, я спал на раскладушке. Вдруг сквозь сон слышу, как кто-то говорит: «Вы — Андрей Викторович Сумнин?» Открываю глаза, а передо мной на стуле сидит странный человек в синем мундире с золотыми пуговицами!
(Смеётся)
 

 
Очень долго фомкой вскрывали половицы, искали. Кстати у поэтессы Юли Вишневской, моей приятельницы, которая тоже участвовала в митинге, в тот же день был такой же обыск.
Потом везли на двух чёрных «Волгах», я сидел сзади в одной из машин между двумя КГБ-шниками, но привезли не на «Лубянку», а на «Новокузнецкую», туда, где прокуратура. Причем, как ни странно, обращались довольно вежливо, «на вы»:
 
— Поскольку вам нет восемнадцати, мы вас посадить не можем, но вы никогда не поступите в институт, будете персоной нон-грата.
 
В 70-м забрали в армию. Только в 74-м году, видимо, что-то они забыли, я смог поступить в МГУ и окончил филфак. Но это был такой серьёзный заход...
 
(Пауза)
 
Надо сказать, этот опыт мне сильно ударил по голове: я тогда испугался страшно и перестал этим заниматься...
 

 
Знаю, что во время поездок «Коллективных действий» в лес за нами следили, более того, потом мы узнали, что у них был целый фотоархив. Они там из кустов фотографировали. Но они нам не мешали.
Когда пришёл Андропов, было дело по поводу журнала «А-я» (Журнал неофициального русского искусства. Нелегально готовился в СССР и издавался в Париже с 1979 по 1986 г. — Прим. Ред.). Всех, кто там участвовал с материалами, вызывали. Кабакова вызывали, меня раза три.
Уже на «Лубянке» какой-то начальник показал мне номер журнала, где была фотография нашего лозунга «Я ни на что не жалуюсь...» и сказал:
 
— Я, конечно, понимаю, что вот это сделали плохие люди, но юридически у нас претензий нет.
 
Мы не кричали: «Долой советскую власть!», и им было не понятно, что с нами делать...
 
 
Вы ведь давно наблюдаете художественную среду. Какое у вас ощущение процессов, происходящих в последнее время, какие они — современные художники?
 
Я стараюсь следить за ними. Интересно, что когда мы были в их возрасте, у нас был очень маленький круг, и мы страшно приветствовали, когда появлялся кто-то новый, талантливый. Сейчас они изначально между собой конкуренты. Может быть, это и нормально...
 
 

 
Считаете ли вы, что художник должен как-то менять людей, объяснять им что-то?
 
Как говорил Эдгар По: «Мнение большинства идиотично, потому что большинство людей — идиоты!» Что я могу сделать, если я даже некоторым своим близким не могу объяснить, что нужна постоянная сменяемость власти? Это же очевидно, но они не понимают. Я говорю, а в ответ слышу крики...
Кто-то этим занимается, вот, например, Pussy Riot. Какой жест! В самое логово залезли! И ведь не антирелигиозное что-то пели, а «Богородица — Путина прогони».
Они предчувствовали ещё до Украины, ещё до «Тангейзера», что РПЦ стала как ЦК КПСС. Христианство — ведь это всё-таки мир, добротолюбие, а от этих идёт чудовищная агрессия, зло. Какой-то бред!
 
 
Если вам вдруг придется уехать отсюда, и вы будете точно знать, что никогда не вернётесь, что возьмёте с собой?
 
Я думаю, что по ходу дела... Что-нибудь рукотворное, что пришло бы в голову, какие-нибудь ценные ностальгические штучки, рукопись какую-нибудь старую.
 

 
Что такое «красота»?
 
Красота бывает очень опасна. Сама шкала красивого на высшей степени превращается в чудовище. Красота — это эмоциональные дела. В общем, это понятие субъективное. Вот вы смотрите на женщину, и она для вас красивая, потому что ваша оптика внутренняя и ментальная настроена таким образом. Всё так складывается вдруг и совпадает, что именно она вам кажется самой красивой.
 
Но вся оптика находится внутри вас. Потому что — поймите — если вас нет, то нет никакого мира. Есть только вы и ваше восприятие.
 
 
Есть что-то, чего вы боитесь?
 
Вот раньше...
(Вздохнул)
 
Лет до 45 меня удивлял такой вопрос. А потом я стал с возрастом... это наверное в основном связано со здоровьем.
Нужно в сознании находить такую точку, с которой это всё становится безразлично.
 
 

 
 

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова