Олег Лоевский
«Репертуарный театр растворяет людей»
Заместитель директора Екатеринбургского ТЮЗа, создатель проекта театральных лабораторий
фотограф Олимпия Орлова

Сложно коротко охарактеризовать профессиональный статус Олега Лоевского, достаточно сказать, что все люди, занимающиеся театром за пределами МКАД, знают его фамилию. Заместитель директора екатеринбургского ТЮЗа создал систему театральных лабораторий, благодаря которой молодые режиссёры из Москвы и Петербурга приезжают в театры за пределами двух столиц и за несколько дней делают эскизы спектаклей, которые потом могут войти в репертуар. Через эту простую, но всесторонне эффективную схему прошло большинство молодых режиссёров последних пяти-семи лет, для многих это был первый и самый смелый шаг в профессию. За год Олег Лоевский несколько раз объезжает всю страну, и поймать его в Москве чрезвычайно сложно. Но нам удалось это сделать ещё в июне, и Олег Семёнович рассказал о своих лабораториях, молодых режиссёрах и поиске реальности.

 

Удивительно, что смогли вас застать в Москве. Куда дальше?

Сейчас лечу откуда-то, потом лечу куда-то. Из Ленинских гор — в Казань, потому что начинается лаборатория по зарубежной драматургии, оттуда в Тольятти. Там — пять дней, потом на один день обратно в Казань, потом вернусь в Тольятти. Оттуда в Екатеринбург на три дня, потом в Румынию...

 

А как вы организуете такой график, — вам помогает команда секретарей?

Нет, я сам себе секретарь. У меня есть планшет, в планшете вся моя жизнь. Планшет теряется — жизнь кончается.

 

Понятно. Серьёзно.

У меня расписано всё. Вот сегодня я начал закрывать январь.

 

 

 

Может быть, помните момент, когда в вашей в жизни что-то очень сильно, кардинально поменялось?

На самом деле, это было какое-то секундное осознание, что я должен себе придумать работу сам. Потому что когда мне её придумывают другие, мне быстро становится скучно. И тут что-то поменялось.

 

Когда это произошло?

Лет семь назад. Вот я семь лет и езжу.

 

И вы начали заниматься лабораториями?

До этого я занимался в основном фестивалями, но они меня очень утомили. Потому что это всё-таки демонстрация уже сделанного, и мое честолюбие реализовывалось только в тот момент, когда я находил какой-то странный, необычный спектакль.

Как-то я поехал собирать свой фестиваль «Реальный театр». Как сейчас помню: посмотрел в одном городе спектакль «Три сестры», поехал в другой город — тот же режиссёр, те же самые «Три сестры». Поехал в третий, там то же самое. Неплохой спектакль на самом деле, не в нём дело.

Нет молодых режиссёров, они все ходят по Москве и ждут. Позвонили Табакову, он сказал, что перезвонит, и вот они сидят и ждут. Полгода проходит, год проходит, два года, а они ждут, и никто не уезжает.

Я им говорю: «Ребята, вы уедете всего на четыре дня, ну за четыре дня же ничего не случится. Сделаете сценку — ещё не было эскизов полновесных, а я привезу режиссёров из Сибири, Урала, Поволжья, Дальнего Востока. Они посмотрят — вдруг кто-то купит, позвонит, договоритесь. Что ждать-то?»

 

 

 

Ну, они приехали, приехали режиссёры и начались какие-то связи. Ведь никто никого не знал. Питерские никогда не знали московских, московские — питерских. Театральный мир очень разрозненный!

(Пауза)

Идея эскизов, спектаклей, — она была и до меня. Ольга Никифорова в омской «драме» приглашала режиссёров, и они делали отрывки из спектаклей, ну, такие эскизики. Мне это очень понравилось. Я начал эту историю развивать и придумал модуль лаборатории.

 

Что такое «модуль лаборатории»?

Я посылаю в театр 50 современных текстов, и театр выбирает три. Я не могу сам предложить, театр скажет: «Мне навязали». Он должен выбрать сам, и он выбирает три текста...

 

Современная драматургия?

Да, западная или российская. А я подбираю трёх молодых режиссёров.

Мы приезжаем на пять дней, и за пять дней полностью делаем эскизы. Текст наизусть, костюмы, грим, музыка, какие-то простые декорации, и обязательно обсуждение со зрителем. А потом есть голосование — это три бумажки: «оставить как эскиз», «продолжить работу и довести до спектакля» или «забыть, как кошмарный сон». На этом моя работа заканчивается, а театр уже может продолжить переговоры с режиссёром.

За три-четыре дня репетиций артисты находятся в стрессе и не успевают распределить штампы. Они вынуждены работать на той энергии, на которой они работали, когда учились в институте. Начинать что-то очень быстро соображать... Вообще, очень много режиссёров прошли лаборатории, и им это, как они говорят, помогло в жизни, потому что это заставляет принимать быстрые решения, уметь готовиться, концентрироваться.

 

 

 

Они приходят в профессиональный театр в первый раз.

Это — самое главное. Они же до этого общаются только со своими однокурсниками, с которыми можно договориться. А тут надо что-то заслуженному артисту сформулировать.

И тут есть такой закон: в первый день артист бурчит и не понимает, во второй день он начинает вглядываться в текст, ещё больше не понимает. А потом осознает, что послезавтра — премьера, и режиссёру-то на сцену не выходить.

(Смеётся)

Вот это — сила лаборатории. Она многое сделала сама по себе. Был пример, когда артиста выгнали из театра за профнепригодность, но для эскиза не хватало людей, и я попросил его взять. Он так показался на лаборатории, что его вернули в театр, и потом он даже до звания дошёл.

Я 42 года работаю в репертуарном театре. У меня были разные взаимоотношения с артистами, через бугорки и пригорки, от влюбленности до ненависти. И раньше я считал, что есть плохие артисты. На самом деле, плохих артистов практически нет — есть плохие режиссёры. Артисты бывают ленивые, капризные, пьющие — ну, понятно, всё в человеческих масштабах, но если режиссёр смог его природу разбудить, то плохих артистов не бывает.

(Пауза)

Конечно, к сожалению, репертуарный театр во многом решается внутри гримёрок. Внутри гримёрок устанавливаются иерархия, статусы, амплуа. И из этого очень трудно выбраться. Это такое коллективное сознание, которое может очень мощно придавить. Но я видел чудеса, когда лаборатории заставляли проснуться убитых актёров, оживляли их.

Мы как-то сидели во Франции в большой актёрско-режиссёрской компании, и я их попросил рассказать анекдот про режиссёров. А у них их нет. Потому что они — равные, они — свободные люди. А репертуарный театр — это рабы и хозяева. Артист — раб, хоть как. Сейчас — в меньшей степени, система немножко меняется. Появляются фрилансеры, свободные артисты.

 

А если сравнить молодых режиссёров, которые выпускаются сегодня, и тех, кто был на ваших лабораториях в самом начале? Они чем-то отличаются?

Конечно. Но тут отличия не в прямых закономерностях. Те ранние были более начитанные, лучше знали кино, были более социально заряженные, эти — подвижнее, больше знают современное искусство. Но меня смущало и смущает только одно...

Понимаете, поскольку у меня постепенно накапливалось количество ребят, с которыми я работал, я из них вычленял тех, которые могут работать главным режиссёром. Это особая профессия, особый склад, характер. И я начал делать лаборатории на замещение вакантной должности главного режиссёра.

Обычная практика — это объявление конкурса: ужасно тяжёлая и бессмысленная вещь. Объявляется конкурс, подаются заявки, каждому ты должен дать спектакль. Из этих десяти заявок трое — профнепригодны, но ты не имеешь права им отказать. Начинают репетировать, строятся декорации, они запивают, дело бросается. Ну — длинно.

А я приезжаю, привожу трёх режиссёров, которые готовы стать главными. Они делают эскизы, и за три дня все понимают, кто они. Несколько лабораторий закончилось успешно, ребята стали главными режиссёрами крупных театров, в больших городах. И я надеялся, что постепенно кровь репертуарного театра поменяется...

 

 

 

Не прижились?

Нет, прижились. Растворились среди местного населения! Понимаете, репертуарный театр растворяет людей. Вот это — проблема! Это проблема, из-за которой я переживал и переживаю на самом деле.

Репертуарный театр наложил свою матрицу на сознание режиссёра и артиста: надо занавес, кресло, три месяца репетиций, вышли, поклонились, и все недовольны. А можно делать много разных вариантов театра, и это совсем необязательно требует денег. Просто нужно много инициативных людей и много работать. А у нас быстро все как-то скисают. Кинулись, потоптались и разбежались.

(Пауза)

Вот Юхананов пришёл сюда, и взорвал эту историю. На карте теперь есть такой театр. Молодые режиссёры в основном уходят в профессию. Им хочется поставить хороший спектакль. А хороший спектакль — это просто хороший спектакль. Это немало, это очень немало, но, чтобы создать театр, нужна какая-то сверхидея.

С манифестом пришёл один — Дмитрий Волкострелов. Александровский Семён — тоже манифестальный человек, но в основном все ребята с разными оттенками: Хейфеца, Женовача, Кудряшова, Фельштинского или Козлова. Хотя есть, конечно, и бунтари, вроде Мити Егорова.

 

 

 

 

А что интересует конкретно вас?

У меня есть фестиваль, называется «Реальный театр». Меня интересует реальность. Я живу в поисках реальности. В поисках понимания того, что сейчас происходит здесь со мной, со всеми.

 

В 2016-м.

В 2016-м. Огромное количество людей разного возраста застывает в том времени, в котором они что-то понимали или у них что-то получалось. Двигаться со временем — тяжело. Наша страна находится вся в разном времени. Где-то — XIX век, где-то — начало XX-го. Где-то — XVI век, где-то революция только закончилась, а где-то ещё не началась.

Надо понимать, в каком мире мы живем, с этой реальностью взаимодействовать. У меня нет оптимизма. Никакого нравственного прогресса нет и быть не может, тонкая прослойка цивилизации сдирается в одну секунду, и человек превращается в чёрт-те знает что. Но театр как-то обязан эту тонкую плёнку пытаться укрепить.

 

Ему бы себя защитить.

Бесконечные эти темы и обсуждения, например, — «границы интерпретации классики»... Какие там могут быть границы? Там что, пограничник с собакой ходит, на границах интерпретации? Художник интерпретирует, на то он и художник, а не копиист. Надо как-то попытаться убрать это и вернуться к тому, что мы — свободные люди, живущие в свободной стране, и творящие то, что нам хочется, в рамках конституции.

 

Давно я не слышал этой фразы.

Правда, я её не так произношу. Я говорю: мы — свободные люди, живущие в практически свободной стране.

 

Всем задаю этот вопрос. В «Жизни и судьбе» Гроссмана профессора Штрума заставляют подписать бумагу в поддержку репрессивных действий государства. Я не спрашиваю вас, как бы вы поступили на его месте, хотя такие «бумаги» стали в наше время, к сожалению, актуальны, но, возможно, в вашей жизни был момент, когда вам приходилось выбирать? Переступить через свои принципы, но не подвергнуть собственное благополучие риску или настоять на своём, но что-то потерять. Что, по-вашему, нужно делать?

Вы знаете, тут такой сложный вопрос. Я-то считаю, что многие из нас — не проверены, и не дай Бог, чтобы нас проверили. Опыт советского поколения был. Чингиз Айтматов, когда надо было что-то подписывать«, уезжал в свой аул, и его никто найти не мог. Кто-то — запивал, и так уходил от этого. А кому-то не удавалось.

Я об этом уже как-то рассказывал: меня два раза выгоняли из института, первый раз за хиппизм и длинные волосы, второй — когда я привез письма Сахарова в Свердловск. Нас было пятеро приятелей — товарищей. Мы прочитали эти письма, а на следующий день всех замели.

 

 

 

Привезли в комитет. Побили маленько. И меня выгнали из университета. Но так получилось, что мне помог один человек — Женя Панфилов, брат Глеба Панфилова (кинорежиссёр — Прим. Ред.). Он сумел сделать смешную вещь: пока мои документы шли из КГБ в университет, он договорился с ректором, чтобы меня перевели с дневного на заочное. Когда документы пришли, было сказано: «У нас такой не учится, он — заочник. Ищите, где работает, пусть его с работы выгоняют». И я смог зацепиться — мне оставался один курс.

К чему я. Вот нас пять человек читало письмо. И когда мы собрались, после того, как нас забрали, мы решили не выяснять, кто настучал. Потому что все выяснения привели бы к полному краху всех отношений.

Так до сих пор и неизвестно.

(пауза)

Слава Богу, большой проверки не было.

 

Если вам вдруг придется уехать, и вы будете знать, что никогда не вернётесь, что с собой положите в чемодан?

(Заговорил тихо)

Знаете, это, действительно, очень сложно. Я — коллекционер. У меня очень много старинных вещей. Разных, необычных. Я коллекционирую оружие, у меня около двух тысяч старинных фотографий. Но я бы ничего не взял. Когда уезжаешь, чего возьмёшь?

Фотографию родителей только.

Там, наверное, начинается новая жизнь. Но эмиграция — не моя тема.

 

Если бы вы были министром культуры, что бы сделали в первый год?

Знаете, Конфуций говорил правильную штуку. Кто читает много книжек, тому не быть императором.

 

 

 

 

Разговаривал Иван Ивашкин

Фотограф Олимпия Орлова